Стихи о Москве Натальи Поляковой

Пешеходный гербарий

* * *

Ах, этот острый силикатный клей…
Саднит порез, и больно мыть посуду.
Найди себя. Теплей, ещё теплей…
Нет, холодно. Одни снега повсюду.

Снега и дом в сиянье золотом,
Где выросла, где редкий гость теперь я.
Слова пришли, как взрослый мир, потом.
Вначале были птицы и деревья.

Горчит в салате квашеная сныть.
И серой каши ком лежит холодный.
И прошлое стихами не избыть.
Ты что не ешь, неужто не голодный?

Так жили все – в заплатках без зарплат.
Но в Пушкинский и в ЦДХ ходили.
И на восьмое марта – мармелад.
И насовсем и всех тогда любили.

И в старых тряпках шапка «петушок»,
Та самая, ещё лежит, возможно.
Перетряхни дырявый вещмешок.
Мы сами – вещи, сложенные сложно.

* * *

Одиночество – не то же, что сиротство,
Отшельничество, мореходство.
Это детская комната пять на три
И пустота, растущая внутри.

Я с ней срослась незримой пуповиной,
В окне метель, мне восемь с половиной.
И лип московских тёмное письмо
До адресата дорастет само.

* * *

Не хлебом единым и не единым словом,
Но песнею лебединой, но памятью безусловной
Безвременно выживали в этой зиме бескровной,
Загулявшие на Бульварном, окольцованные Садовым.

Нелюдимые, тайные, встречные, подневольные птицы певчие.
То постель делили. То дни. На приёмные – чёт и не́чет.
И не знали, что время течёт, хотя верили – время лечит.
А оно, как любовь – тем губительней, чем беспечнее.

Вот город в шлеме ОМОНа и разгоняет фанатские драки,
Пикеты дольщиков и стихийные митинги на Манежке,
Лишь бы накатанная колея не менялась в спешке,
А петляла, как прежде, как должно, от пропасти в шаге.

Но прошив этот город по радиальной – от края до края –
И добравшись до тёмных пролежней замкадовой пустоты,
Обнаружишь, что жизнь кончается, что она как ты –
В одиночестве шла в ночную, дороги не разбирая.

Остается – рыбой об лёд, доверяя то шуму, то слову,
Жить по-тургеневски – накануне, в дым, а то и в дыму.
А когда проломится лёд и наступит конец всему…
Я приду к тебе – насовсем. Как Ахматова к Гумилёву.

* * *

Не стрáстная неделя, так страстнáя.
Вот ты идёшь. А следом я иду,
До замедленья пульса замерзая.
А он – стоит со скрипкой на мосту,
Смычком тревожным сумерки пронзая.

И вспомнив Питер, Минск и Кострому –
Все города, в которых постояльцем
Бывал ты, удивлявшийся всему,
Как будто был по жизни иностранцем –
Не доверяй, как прежде – никому.

Но, знавший бедности подвижную черту,
Не пожалей для музыканта денег.
И, замерев на Каменном мосту,
Ты – сам себе чужой – как понедельник,
Не высоту найдёшь, так – пустоту.

* * *

Покойные с нами в стихах говорят или прозе.
Мы пьём за их вечность вино на февральском морозе.

На старой Хитровке под небом слепым и беззвёздным,
Где Осип один замечтался под снегом пастозным.

И режет сердца на куски неуклюжая жалость,
Чтоб тяжесть строки на несказанном слове держалась.

Чтоб жить в этом яростном мире легко и спокойно,
Растишь ты кому-то жену, а я выращу воина.

Пока параллельно истории катится детство,
Что им отдадим после всех этих войн в наследство?

Огни ли в больших городах или в сетках прицельных?
О, только б не чёрные ночи в оврагах расстрельных.

Уроборос

I
Свёрток со старой шинелью, пропахшей полем,
Нашли в сундуке на чердаке на даче.
Вытряхнув бабочек, вспрыснешь аэрозолем
Мир, что давно утрачен.

II
Дождь с утра, и в бочке садовой вода вскипела.
Яблоки перебираешь, порченные местами.
Земля в веснушках августовских переспелок,
Ночами играющая на тамтаме.

III
Чёрная ходит собака с ошейником, сторожевая,
Глотает объедки и прочую требуху.
Возвращаешься в город и крутишься, выживая,
Как собака, размениваясь на чепуху.

IV
Таджик метёт шагреневую кожу, задыхаясь от пыли.
Перелицованный город, гоголевская шинель.
Хлеб на стакане для всех, про кого забыли.
Бабушки вяжут пучки из вербы. Дрожит апрель.

V
На базаре джигиты правят, бомжи ночуют в канаве.
Всё идёт своим предсказуемым чередом.
Сок арбузный течёт, и семечки как лодочки на переправе.
И облака, как пена, бурлящая за винтом.

VI
Сладкое облако на палочке, следы эскимо на платье.
Мы застряли в кабине на большой высоте.
Город лежал беззащитный, розовый на закате,
Подключённый всеми каналами к пустоте.

VII
Ветер в карманах гуляет без сигарет и денег,
Выходит под снег на тебя похожий пиит.
Всё своим чередом. Начинается понедельник.
И блоковский ангел над ним парит.

VIII
Испарина на лице от упавшей температуры.
МКАД, как море в ракушке, дождь — сиротлив и мелок.
Лежишь, наглотавшись колёс, начитавшись макулатуры.
И ночь, как часы без стрелок.

IX
Сердце — пустой скворечник — холодное, нежилое.
Но уже проступили пролежни на Москве-реке.
Герцен писал мемуары и забывал былое.
И начинал жить сызнова, налегке.

X
По Кривоколенному переулку идёт человек из теста.
Под дождём, под кайфом, под цветным зонтом.
Озимандия, для твоей земли больше не надо места,
Потому что она фантом.

XI
Берёшь мотоцикл и мчишься из центра в область,
Слепая позёмка тонкий стирает след.
Говорят, за МКАДом пустоты первобытная полость.
Там действительно ничего нет.

XII
Затопленный муравейник – страна, оставшаяся от империй.
Подрезанное дерево, боковой ветвью уходящее в рост.
Кольцо колец в панцире из невежества и суеверий.
Змея, пожирающая свой хвост.

Сага о московском пешеходе

Вот зима покидает в клубах снегопада и мыле
Город хватких реклам и подержанных автомобилей,

И потерянных улиц, и граждан её неимущих,
И наёмных рабочих, ночами дороги метущих.

Сквозь разбухший асфальт проступают уток и основа –
Этот сон по весне повторяется снова и снова.

Это ветхая жизнь вновь берётся за глажку и штопку,
Сортируя тряпьё, отправляя ненужное в топку.

И дрожат лоскуты восходящего терпкого дыма
Над домами и прочим в чаду городского мейнстрима.

И спешит пешеход перейти на зелёный погасший,
На ходу оступается в едкой бензиновой каше.

Повторяй вслед за ним этот опыт случайных падений,
Чертыхайся, вставай, оставляя следы от коленей.

Заблудись в переулках столицы – то рваной, то ровной –
Отыщись в запустелом дворе за гудящей Садовой.

Остановок разбитых, ларьков и контейнеров ржавость –
Позвонки продуваемых улиц. Не холод, но жалость

Пробирает до дрожи. А может быть – мартовский ветер.
Раскачает фонарь, и фонарь полдороги осветит.

Словно ворох газет, словно старые вещи на выброс,
Возвращаются птицы в разбитые гнёзда на вырост.

Эти пятна в ветвях, как разбухшие шляпы из фетра.
И, срезая крылом холодок ослабевшего ветра,

Нам одним не вернуться – нам некуда здесь возвращаться.
Приглушённой тоской и прощанием встречи сочатся.

Где был дом у реки, там штыри и сухие будылья.
Осторожно снимай отсыревшие тяжкие крылья.

Над водой провода и мостов почерневшие скобы –
Посмотри на канал, помеси башмаками сугробы.

И иди к остановке трамвайной, на вымпел похожей,
Обескровленным, то есть бездомным прохожим.

Вот подъедет трамвай, разгоняя наплывшую скуку,
И покатится прочь, узнавая маршруты по стуку.

А придёшь на вокзал, закажи себе водку с нарезкой.
Не бери на обратный, одной обойдёшься поездкой.

Отправляйся, спеши: керосиновый, дачный, звенящий,
Лес растёт корабельный, тугими ветвями гудящий.

Отправляйся к истокам вечерней пустой электричкой.
Где бетон уступает темнеющей кладке кирпичной.

Где кирпич уступает замшелой сухой древесине.
Где за полем река. Где река подо льдом тёмно-синим.

* * *

Литинститутских буден шарманку крутишь.
На первое – Макиавелли, на второе – Рабле.
Сеф говорил, если пробьёшься – будешь,
и советовал ноги держать в тепле.

От всех тревожных, от всех бессонных –
панацея простая в беззащитности дней
и пустых платформ, полыней оконных,
что, стемнев, притягивали сильней.

А в кроватке спал беспокойно ребёнок –
то канючил, то плакал, то пил молоко.
Так любовь выпрастывалась из пелёнок –
постепенно, старательно, нелегко.

Вот дитя покормишь, вот прикачаешь,
и уснёшь, зачитавшись Антуаном Прево.
И апрель из всех полуночных клавиш
жмёт одну, что нежней всего.

Кошка вчерашнюю ест простоквашу.
Быстро сменяются календари.
Варит горшочек овсяную кашу –
не останавливайся, вари.

* * *

На Патриарших – коньяк с мандаринами и шоколадом.
Апрельская стынь сквозит переменами и разладом.
Мальчики из-подо льда достали ожившего рака.
Господи, береги их от поздней любви и скороспелого брака.

Всюду сцепленье времен – старики и в колясках дети.
Видишь, как звенья легли, как связи устойчивы эти?
А нам, пробираясь в сумерках мимо застывших басен,
не замечать до поры, как ненадежен лед, как снег непролазен.

А разминувшись, спешить подбивать счета или сводить счеты.
Слышишь, ветер с запахом мандарина качает синиц озябшие ноты?
Эту музыку не удержать в руках и не прокрутить обратно.
Стоит виниловая вода — тяжела, бессмысленна, непроглядна.

* * *

Перевалочный пункт – перевязочный стол –
Сортировочная Москва.
Ночь катает по нёбу сырой валидол,
Первый зазимок под Покрова.

Это время бинтует, от бунта устав,
И ложится на землю впритык.
Тянут спайки. И тянет дитя за рукав,
Полуночник, в анамнезе СДВиГ.

Провожающий – выйди, встречающий – жди.
И полжизни длиной в перегон.
Перестук, перекат… Это что впереди?
Остановка. Холодный вагон.

Если память отжать, остаются жмыхи.
Эту кашу колёса жуют.
Отнимаешь любовь – прорастают стихи
Там и тут – там и тут – там и тут.