Свеча поэзии

***

В желании сродниться есть тоска,
недвижная, как тело языка,
когда его касаются стрихнином.
Так ледоколы мнут рубашку льдин,
так ищут дочь, так нерожденный сын
скользит над миром пухом тополиным.

Мне так невыносимо, так светло,
я так роняю каждое алло,
что, кажется, прошу Антониони
заснять всё это: кухню, стол, постель,
засохший хлеб, молочную форель
ко мне не прикоснувшейся ладони.

И если говорить начистоту,
то я скорее пламя украду,
отравленную выберу тунику,
чем буду улыбаться и смотреть,
как мальчики, идущие на смерть,
на небе собирают голубику.

***

То выйдет рифма скверная,
то схватят за бочок…
Отжил своё, наверное,
но просишься ещё.
То мяч тебе не скинули,
то дёргает щека.
Как тяжело быть глиною
в горшочке мясника.
Свистелками-сопелками
укутываешь мрак,
пылишь делами мелкими,
без этого никак.
Потом вконец измотанный
уляжешься на щит…
И понимаешь, вот оно,
и гибель не страшит.

***

Мёртвые растут до самых звёзд.
Медуница, донник рвы да рвы.
Вот Сергей Иванович, он прост.
Он всегда хотел быть зерновым.

Сложно мыслям в травяной избе.
Рвутся-рвутся, потому растут.
Вот Франциск Филиппович Лаббе.
Он когда-то похоронен тут.

Слой за слоем и числа им несть.
Катит камушек трудяга-муравей.
Мёртвые растут, пока мы здесь.
Не ходи без стука по траве.

Переводи меня на свет

Переводи меня на свет,
на снег и воду.
Так паучок слюною лет
плетёт свободу.
Так улыбаются киты,
когда их будят.
Так персонажами Толстых
выходят в люди.
Переводи меня на слух.
Из школы в школу.
Так водят маленьких старух
за корвалолом.
Так замирает над гудком
автоответчик.
Переводи меня тайком
на человечий.

***

Поэзия есть Босх. Не смей в неё линять.
А если и сбежишь, не притворяйся зрячим.
Я маленькая мышь, в кармане у меня
собачий поводок, растерянность и мячик.
Поверх пальто горит (я слабый, слабый, слаб…)
Всей пятерней держу вдруг лёгкое задето
Поэзия есть хруст, и храбрость, и нахрап,
а я ни полстроки не понимаю в этом.
Чей красный сапожок виляет к гаражу?
Обида чья скулит? Кто в окнах роет норы?
Я тонкая доска — и я не удержу,
когда по мне стучат гнедые разговоры.
За что? за что? за что? Я штольня, что ли, вам.
Я маленькая тень от профиля большого.
Поэзия есть схрон. Поэзия есть хлам.
Поэзия есть плен непойманного слова.

когда утрачиваешь речь

когда утрачиваешь речь
синицу языка
когда скользишь земле навстреч-
у зимнего ларька
когда в плечах скрипит пальто
и времени слюда
ты понимаешь что готов
уйти из навсегда
запоминаешь треск машин
движение холма
твоей некаменной души
расходится крахмал
и только птичками расшит
небесный карантин
мертвец в мертвецкую спешил
да ожил по пути

***

На рукавице вымышленной руки
вышит кентавр, зяблики, мотыльки,
вышито всё, что словом нельзя сберечь:
воздух, земля, дыхание, речка-речь.
Я так любуюсь вышивкой, так боюсь
сердце добавить к призрачному шитью,
что отпускаю рыбкой пускай плывёт,
маленький Данте околоплодных вод.
Из хлорофитов тесную колыбель,
может, совьёт себе, может, нырнёт к тебе.
Как серебрится дикий его плавник.
Если отыщешь, дафниями корми.
А затоскуешь боже не приведи
слушай, как бьётся возле твоей груди.

***

Как искренне вдыхает человек
пар тонкорунных, временных акаций,
когда, тридцатилетен, робок, пег,
идёт к прудам водою надышаться.
Когда осознаёт, что он разбит
лебяжьим небом, говором синичьим,
и всё, что он неслышимо хранит,
вторично, одинаково, вторично.
Вот он дрожал, вот обнимаем был,
вот тёр лопатки синим полотенцем.
Всё ждал, и ждал, и жаждал что есть сил
какого-то нездешнего сюжетца.
Какого-то прохладного огня,
какого-то необщего рисунка.
Но не нашёл и вышел, полупьян
от августа, с собакой на прогулку.
Пойдёт ли он за чипсами в «Фасоль»?
Возьмёт ли овощей (морковь, горошек)?
Он чувствует, что вымышлен и зол,
но ничего почувствовать не может.
Как искренне не жалко никого.
Купить ли замороженную клюкву?
Идёт домой простое существо,
бестрепетно привязанное к буквам.

Верлен

Ажурного дня собирается пена
у леса Верлена, у поля Верлена,
у синей избушки в седых камышах.
А ты не умеешь землицей шуршать.
А ты не умеешь похрустывать сердцем.
Не тронь колокольцы, им видится Герцен.
Они научились звонить ни о ком,
как будто в небесный стучатся райком.
Всё пенится, мнится, кряхтит, остаётся
синицей во рту, журавлём у колодца,
а ты посторонним киваешь во мгле.
Какие все мертвые, милый Верлен.

Несоответствия зимы

Несоответствия зимы,
её пронзительная прелесть,
в пересечении прямых
под снегоборческую ересь,
в натёртом дочиста окне,
в непротивлении грязице,
в ботинок хриплой болтовне
с неопалимой голубицей,
в коротких встречах, в огоньках,
в морозной памяти подъезда,
в снежинках, снятых с языка,
не успевающих исчезнуть,
в таком немыслимом, простом,
в таком забытом, изначальном,
как будто перепутал дом,
а там встречают.

Родословная

Один погиб, другой расстрелян,
седьмой за хлеба воровство
пострижен наголо. В постели
не причащали никого.
Татары, русские, евреи
рыдают, охают, скрипят.
Бредëт по матушке Емеля
глазами в ад.
А я тут что? Хромой излишек?
Меня не ездили плетьми,
не жгли допросами. Кто выжил,
тот обзаводится детьми.
И вот я существую. Хрупкий
неразговорчивый тростник
ловлю в стакане сухофрукты,
давлю гармонию из книг.
И вот я женщина (морщины),
я еду к тридцати шести.
Какой остаток звëздной тины
мне полагается смести?

Тихие дни в Москве

Любим любимой тихо говорил,
что не хватает в номере чернил.
Ну, как тут не повеситься Любиму?
Такие дни стоят, что хоть в Клиши,
хоть в Лобне о незнаемом пиши.
Пищи, покуда часть неотделима
от целого.
Как выдумать закат,
когда лишь снег, хитер и ноздреват,
является за мартовской зарплатой?
Не вымечтать тропическую чушь.
Здесь тихо так, что даже чересчур.
Не поискать ли в небе виноватых?
Не спиться ли, не спятить ли, не спеть.
Мне кажется, я снежная на треть,
на две другие сахар и позёмка.
Осталось подождать, авось вернёт
брильянтовую зелень белый йод,
авось отыщет в женщине ребёнка.

Автомобильное танго

По вечерам над автостанцией
рекламный отблеск белых ламп
манит неоновыми танцами
автомобильные тела.
У Citroen’a профиль глупенький,
таким, как он, везде уют.
Вокруг такси снуют голубками
деньгу по зёрнышку клюют.
Renault ревнует к обилеченным:
«К чему автобус, если я
вас отвезу туда, где женщины
матросам лепят якоря,
туда, где море не кончается,
где чебуреки в пол-лица…»
Но вот автобус просыпается
и прогоняет наглеца.
Трусит газель лошадкой пегою —
кто в дом, кто в храм, кто по грибы.
Не доберёмся, так побегаем
от догоняющей судьбы.

Дом на набережной

Время уходит.
Время.
Время всегда уходит.
Девочками на пляже
просит не провожать.
Путается в тельняшке тканевый пароходик.
Падает на лужайку чистый чужой пиджак.
Дети кремлёвских спален слушают пианино.
Радионяня Сталин ловит остывший дым.
Время летит над всеми набережной недлинной.
Время летит над нами Чкаловым молодым.
Фабрика-комсомолка не выключает примус.
Главная рыба рыщет, маленькая клюёт.
Скоро шальную шею у головы отнимут.
Синий платочек треплет радуга-самолёт.

Крылья

Запомни, сын,
льняные крылья
не подчиняются уму,
они хрустят небесной пылью
от никого до никому.
Они скользят по снежной кашке,
глядят на транспорт свысока.
Да что там выкройка рубашка,
халат, футболка, облака.
Да что там падать так, катиться,
журить прохожих за испуг.
На белом теле лебедицы
выискивать чернильный пух.

Когда бывала кисточка лисой

Когда бывала кисточка лисой,
цветным лисёнком мерой полушубка
тогда и я надеялась понять,
за что меня растения не любят.
У мамы рододендрон, бальзамин,
а у меня лишь жалкий хлорофитум.
Мой кот его то ночью объедал,
то сбрасывал на голову дивана.
Когда ходили по небу вдвоём
с писателем одним рыжеволосым,
тогда и я надеялась понять,
за что меня читатели не любят.
То выберут смешного старика,
то выберут печального подростка,
то говорят, что страшно далека
я от народа, стало быть, от дома.
Когда со мною шепчется вода,
когда болтают лужи и снежинки,
я до сих пор надеюсь уловить
их голубое нежное дыханье,
я до сих пор в заложниках у слов,
но, кажется, я больше не добытчик
угля из одомашненной травы,
урана из чужого рудника.

Хвоя

Я вот все думаю: сосны ли солнце казнят?
Кровь или краска дрожит на зеленых заборах?
Матушка-хвоя, возьми мое тело назад,
плечи укутай в коричневый шелест и шорох.

Эллином дивным воспрянь над моей пустотой,
слизывай глину с ногтей одичавших пожарищ…
Кем бы ты ни был, деревья придут за тобой.
Что, кроме плоти, ты нежному лесу подаришь?

Бронза и уксус, художники и корабли…
Все исчезают, хотя заслужили иное.
Я вот все думаю — долго ли, коротко ли.
Не отвечает медовая матушка-хвоя.

Поезд дальше не поедет

Поезд дальше не поедет.
Просьба выйти из вагона.
Чай, не маленькая. Чаю!
с медом, с мятой, с молоком.
Черепна моя коробка.
Тяжела моя попона.
Кто там щёлкает грозою?
Кто хрустит дождевиком?
Кто мелькает в сиплых тучах,
притворившись гражданином
с нижней лестничной площадки?
Или, скажешь, не похож?
Поезд дальше не поедет.
Забирай своё, рванина.
И вот этого Ивана,
И Степановну под дождь.
И пошли они отрядом,
кто с пакетами, кто с внуком,
кто с тележкой продуктовой,
кто с ровесником вдвоём.
И остались только пятна.
И осталась сетка с луком.
И остался тихий поезд
под невидимым дождём.

Где золотое, там и белое

Где золотое, там и белое.
Надеть все чистое, уйти
туда, где бабы загорелые
не разбираются в IT.
И над судьбой своей наморщиться,
и тронуть кедами прибой.
Весна, патлатая уборщица,
не пощадила никого.
И вот июль уже разделали,
и август звездами прибит.
Где золотое, там и белое
кипит, и жалит, и кипит.
Лечу ли аистом над крышами,
пытаюсь тенью рисковать
лишь золотистой пылью вышиты
на белом воздухе слова.

Полуденница

Что за холмик на картоне?
нарисован как?
Это леший пни хоронит
в юбках сосняка.
Как схоронит, на поляну
вынырнут свои
дятлы, иволги, жуланы,
сойки, соловьи.
Как запляшут для потехи,
как возьмут в полёт…
Плащ полуденницы ветхий
огоньком мелькнёт.
Выйдет в косах, выйдет в белых,
поцелует в лоб.
И останется от тела
кожаный сугроб.

***

Придёшь домой, ненастный, хмурый,
и ну под лампочкой мерцать.
Скрипят земные арматуры,
дрожат тарелок озерца.
А ты стоишь забытый, трезвый,
не подчинённый никому.
Глядишь, как зеркало надтреснуть
успело за зиму, лишь муть
в нем отражается. Твой голос
засох, как выпечка, застыл.
Здесь шерсть на свитере кололась,
кряхтел под ковриком настил.
Здесь близко всё и, близоруко
не различив прошедший год,
ты обнимаешь сверху внука
и проступаешь сквозь него.

Колобок

Унеси меня, лиса.
Ты не видишь, что ли,
замыкает полюса
от ресничной соли.
Заблудился, занемог
маменькин разведчик.
Преврати меня в замок
на воротах речи.
Где приставок тополя,
где глаголов корень,
где купается земля
в громе колоколен,
всякий светел, всяк спасён,
всякий безупречен.
Унеси меня, лисён.
Мне спасаться нечем.

***

Потому что вы не вечны.
Вечен лишь тулуп овечий.
Да маслёнка, да миткаль.
Гужевые облака.
Вечен шкаф, утюг, тарелка.
Чашка. Чай. На чашке белка.
Сплетен стоптанный каблук.
Шёпот.
Шорох.
Стук да стук.
Вечен запах из подвала.
Вечен взгляд водицы талой.
Хруст капусты. Хрип коня.
Нечего и объяснять.
Можно только слушать тихо,
как в стакане спит гвоздика,
как часы бьют одного.
Низачем. Ни для кого.

Малина

Малина сейчас хорошая,
говорит.
Ты не стесняйся, детонька,
ешь,
чего там.
Скоро Воронеж?
Пальцы кривит артрит.
Жёлтый платок сгоняет мушинки пота.
Мне-то хватает.
Смалец, горох, мука.
Сахар на той неделе дала невестка.
Крупные ягоды.
Крупно дрожит рука.
Солнечный кролик пляшет на занавеске.
Помню, Серёжка тот наедался всласть,
Как до малины в дом его не загонишь.
Главное не болейте.
И поднялась.
И заблудилась.
И не нашла Воронеж.

Рай

Когда умирала, то стало еды полно.
Приносили пирог с курятиной,
лук с редисом.
Огурков, капусты, вина было мне дано.
Огурцы, конечно, пропали, вино прокисло.
Свояк приходил наутро, молился вслух,
Зирку продашь, спрашивал, долго ждали.
Зимняя шаль, свернувшись, спала в углу,
и от кровати пахло студёной шалью.
Март расходился, ветер пригнал гусей,
гуси галдели, пачкали, бились в двери.
Раньше старух поминали Степан, Овсей,
теперь поминают Аркадий, Кирилл, Валерий.
Продали б хибару — кому-нибудь повезло б.
А что мне теперь — солонка, щипцы, половник?
Когда умирала, то стало совсем светло.
Свет вытекал из рая на подоконник.

виноград

вот мы стоим на каменном мосту
солёной виноградиной во рту
куда ни глядь чернильная водица
на волосах краситель а в ногах
мешается мускатное и страх
и некому с дежурства возвратиться
здесь столько места столько ерунды
мы можем заговаривать цветы
касаться тела обнимать заборчик
язык прохладен разум пустоват
и кажется приносит виноград
спокойный древнегреческий уборщик
здесь можно бывших жен упоминать
считать веснушки кожу омывать
и можно над водой играть в гляделки
а если кто-то в воду упадёт
то ничего то смерть его найдёт
она идёт она уже несёт
домашнее печенье на тарелке

Черемша

А ты думал легко черемше,
сельдерею, кинзе, пастернаку?
Овощными глазами в планшет
устремишься и будешь оплакан.
Как поднимут растительный вой.
Как вернёшься с тяжёлым уловом.
В ком сокрыт кулинар удалой,
что проводит тебя до столовой?
Эта женщина в зимнем белье?
Эти мальчики в лонгах и шортах?
А ты думал легко зеленеть
на засиженных снегом широтах?
Не печалься, живёт же батон,
золотится у яблока темя.
Вот придёт за тобой кое-кто,
и увидишься сразу со всеми.

***

Мы не были близки, пока чума
не заперла на прутики дома,
не выловила душу из вещей,
не спряталась в Бордо или в борще.
Мы собирали мелочь, дневники,
плели для периодики стихи,
пшеницей угощали в Рождество
и не подозревали никого.
А стоило.
А стоило держать,
дрожать/удерживать, пока не съела ржа
ни наших тел пустые корабли,
ни пепел убаюканной земли.

***

Где же всё, что мы любили.
Где же всё?
Земляника в горьком мыле,
шарф с лосём.
(лОсем, лОсем, так учили
в третьем Б).
Кто остался А. в могиле
на трубе?
Буквы долго руки мыли,
ка-я-лись.
Не пересеклись прямые
пресеклись.
Заливало солнце кашу,
жгло сорняк.
А теперь команда наша
ты да я.
Не кузнечик ждёт за печкой
мертвецы.
Что рассказывал о вечном
Лао-цзы?
Кто там, кто на фотоснимке
в Рождество?
Зайки, клоуны, снежинки.
Никого.

***

И я к тебе испытываю страх,
как мошкара в электропроводах,
но выдох-вдох и гаснут разговоры.
Был робок снег, тепла его кровать,
лати́няне готовились страдать,
диванные войска хранили Форум.

Но что мне до, когда нелепа мгла,
когда в тебе шевелится игла
расплескивает солнце по винилу.
Игрушечный бездарный режиссер,
смотрю на эту музыку в упор,
не замечая конников Аттилы.

Когда мы превратимся в имена,
от пены дней останется слюна,
от цезаря салат или могила.
У наших храмов призраки звенят,
расстрелянных приводят октябрят,
но смерти не бывает, я спросила.