Новогодние воспоминания
25.12.2025
Новогодние праздники – время встреч и воспоминаний. В этой подборке современные писатели делятся тем, что для них значит Новый год: детские радости и семейные традиции, неожиданные открытия и тихие уютные моменты. Их истории – как маленькие светлые лампочки на нашей общей новогодней гирлянде, мерцающие теплом прошлого.
Евгения Джен Баранова, поэт:
Новогодние традиции в полном смысле слова в моей семье не существовали. Родители переизобретали их так же, как выжившие после кораблекрушения придумывают собственный уклад на теперь уже обитаемом острове. Поскольку исторические грозы до смерти промочили кое-кого из наших родственников, ни рождественской звезды, ни драгоценных елочных шаров у нас не было. Зато был диск «Романтическая коллекция» с французскими песнями, которые обожала моя мама, был видеомагнитофон, который счастливым образом заполучил в начале 90-х мой отец… Можно сказать, что Пьер Ришар заменил мне Деда Мороза. К слову, не помню, чтобы мое сердце грустило от того, что никакого ледяного старика не существует. В Кореизе того времени не находилось многого: уличного освещения, свежего молока, одежды не на вырост, шоколада не на праздник, поэтому отсутствие мифологического начала меня совершенно не беспокоило.
Зато я помню, как меня радовало приготовление салатов. Дело в том, что я обожала зеленый горошек, но не всякий, а обязательно мягкий, мозговых сортов. И не только его, здесь столько возможностей открывалось! Законное право кусочничать – священный долг кухонного помощника.
Еще я помню обязательную банную середину предновогоднего дня. Воду грели «выварками» (гигантскими кастрюлями, в которых одинаково удобно купать младенцев и отбеливать белье) – и я очень любила это предвкушение нырка в парную ванную, после которого будет сон («а то бой курантов проспишь»), а после – провожание старого года («Иннуся, уже можно за стол?»), а потом папа достанет гитару после долгих маминых просьб и споет нам про «виноградную-косточку-в-землю-зарою», про «господа-юнкера-кем-вы-были-вчера», ну и, конечно, «мне-нравится-что-вы-больны-не-мной». И все каникулы в доме будет пахнуть хвоей и шампанским, и белые барашки на джинсовой ткани моря никогда не перестанут беспокоиться.
Геннадий Калашников, поэт:
Новый год
С некоторым удивлением обнаружил, что Новый год я встречал уже много раз. Очень много. Обернулся назад, в далекое прошлое – как там было со встречей Нового года? Да, собственно, ничего особенного. В детстве этот рубеж между годами воспринимается не так остро, не ведется значимый, а потом и грустноватый отсчет годам. Просто еще один повод заняться чем-нибудь интересным.
Жил я тогда в довольно глухих местах, время было послевоенное, жизнь довольно бедная, в деревне не было электричества, так что об огнях, разноцветных, переливающихся гирляндах речи не шло. В школе мы клеили из цветной бумаги (годились и обложки тетрадей) кольца, соединяли их в цепи, которыми и обматывали елку. Ну, еще набрасывали на еловые лапы клочки ваты, вроде снега. Какие-то игрушки были – картонные плоские серебряные зайцы, медведи, рыбы… Нас это вполне устраивало.
А дома тоже особо не отмечали. Наверно, все-таки как-то отмечали, но мне ничего особенного не запомнилось. Никаких ароматных блюд и пузырьков шампанского.
Но, как говорится, годы шли, я подрос, мне было уже одиннадцать лет, и этот рубеж между годами стал для меня интереснее. Но скорее как повод для нарушения привычного хода вещей.
– Надо пойти в лес и срубить по елке, – солидно предложил мне мой тогдашний друг Гришка, – ты поставишь у себя, я у себя. Нарядим… Все же Новый год.
Мне эта идея понравилась.
Вокруг деревни в лесу елок было много, но срубить елку неподалеку от дома скучно. И мы на лыжах поехали к дальнему лесу, километрах в пяти от дома. Поехали поздновато, да еще в лесу долго выбирали елки – эта маленькая, а эта чересчур большая и тощая, эта кривобокая, а у этой хвоя какая-то желтоватая. Пока мы кружили от елки к елке, стало темнеть.
Наконец выбрали по елке, и Гришка спилил их прихваченной нами ножовкой. Еще у нас были веревки. Все же, как я отмечаю сейчас, на этот раз мы были довольно предусмотрительны, что случалось далеко не всегда.
Один конец веревки я обвязал вокруг комля елки, а второй обмотал вокруг пояса. То же проделал и Гришка. Мы двинулись из леса, волоча елки за собой. Лыжи скрипели, а елки шуршали за спиной. Было похоже, будто мы заметаем за собой следы. По нынешним временам это было настоящее браконьерство. Но тогда ни мы, ни взрослые особо не задумывались об этом – лес вокруг был огромный, подумаешь – пара елок…
Декабрьские сумерки – это почти ночь. А в лесу было совсем темно. Хорошо, что мы еще различали нашу лыжню, по ней и выбирались. А когда вышли на опушку, поняли, что до дома еще далеко. Снежное поле слабо белело и казалось бескрайним, а небо над ним было низким и черным.
– Ладно, – сказал Гришка командным голосом, – пошли. Вон наша лыжня. Доедем…
И мы заскрипели по снегу, таща за собой елки. Мы уже отошли от опушки метров на пятьсот, как за спиной у нас раздался вой. В том, что это выли волки, у нас не было никаких сомнений – собаки воют не так, да и откуда в лесу собаки.
Не могу сказать, что мы испугались, скорее удивились. То, что в этом лесу водятся волки, я знал, года два назад они разорвали мою собаку Каштанку. Но видеть их мне не приходилось. А когда мы обернулись, то и увидели их. Три волка стояли на опушке и, как нам казалось, смотрели на нас. Да и на кого им было еще смотреть на этом белом поле? Мне даже показалось, что я вижу, как посверкивают их зеленоватые глаза.
– Хотел ведь, на хрен, топор взять, – сказал Гришка, – а пила-то легче…
Видно, он представлял, как зарубит топором этих трех волков и притащит их в деревню примерно так, как мы тащили сейчас елки.
– Ладно, пойдем, – сказал я, потому что не знал, что делать – тащить елки или охотиться на волков.
Гришка кивнул, и мы снова заскрипели по лыжне. Было тихо. Потом опять раздался волчий вой, но уже дальше. Видно, волки сочли нас непонятной и, может быть, даже опасной добычей. Ведь тащили же мы за собой елки.
Вот этот Новый год мне запомнился. По-моему, именно после него я стал отчетливее отсчитывать годы. Да и сейчас не прочь увидеть в новогоднюю ночь зеленоватые прямые волчьи глаза.
Михаил Квадратов, поэт, прозаик:
Подарки
Немного помню новогодние подарки в шестидесятые годы. И подарки в начале семидесятых – они, видимо, были те же самые: в поселке при секретном заводе, где мы жили с бабушкой и дедушкой, время двигаться не очень любило. Но номер года менялся. Новогодние подарки приносил Дед Мороз. Минут за десять до боя курантов он скребся в дверь. Это точно был он. Ведь когда бабушка открывала дверь, на коврике лежали подарки, хотя и не в красном мешке. Или я просто не помню мешок.
Сначала это было неожиданно, в начале жизни всё неожиданно. С годами я уже стал ждать подарков, был внимательнее, и хотя к двери после стука Деда меня старались не подпустить, слышал гулкие шаги Мороза, убегающего вниз по бетонной лестнице с нашего последнего, высокого третьего этажа сталинского дома. Хлопала дверь на улицу.
Потом я разгадал тайну и старшеклассником сам бывал Дедом Морозом, за десять минут до курантов носил подарки под дверь, стучал и убегал. Система вызова и доставки оказалась простой. Подъезда в доме два, и старикана, который должен был подкинуть детям подарки, нанимали из числа жителей подъезда соседнего, а то ведь малолетние бестии вычислят, если хлопнет дверь на своей же площадке. Конспирация. А Мороз возвращался в соседний подъезд, в свою квартиру, к праздничному столу.
Перед этим взрослые сговаривались тайно, внизу, во дворе, когда шли из магазина или с работы. И не по телефону. Разговор по телефону дети могли подслушать. Да и телефоны были не у всех. У нашего дедушки телефона не было нарочно. На секретном заводе шел непрерывный процесс, и тем, кто не отказался от установки аппарата, могли звонить ночью. Но, правда, иногда просто приезжали и дедушку забирали. Не в новогоднюю ночь, конечно.
Дед Мороз в дверь именно стучался – звонков опасались, любимым развлечением школьников было вставить в кнопку спичку, и если хозяев дома нет, звонок звенел долго, пока не умирал. А иногда он оживал сам по себе ночью и дребезжал.
Что дарили, не очень помню. Но точно среди прочего Дед Мороз приносил очередную часть гэдээровского металлического конструктора (чего там только не было: кроме разных пластиночек, скобок и винтиков – колесики и электромоторчики). Или дополнительные вагоны и секции пути железной дороги (дорога собралась в результате значительных размеров, и пути могли идти из комнаты в комнату). Или модель самолёта, которую надо склеивать из мелких деталей, а потом облепить идущими в комплекте символами и знаками. Считалось, что такие игры меня должны развивать. На самом деле всё это любил и собирал наш дедушка, я же обычно с дивана следил за ходом сборки и думал о своем. А ведь если бы любил конструировать, из меня явно получилось бы что-нибудь путное.
Яна-Мария Курмангалина, поэт, прозаик:
Два эпизода из детства
Паласы и телевизор
Зима, как же ты удивительна в детстве! Снег искрится и переливается под светом редких вечерних фонарей, и кажется, что не только этот, но и весь остальной мир – чистое волшебство. Где-то в лесу тяжело ходит лось, тыкаясь заиндевелой мордой в древесные стволы, мелкая бурая мышь семенит по насту, худой заяц, дергая ушами, прислушивается к зимнему безмолвию, поджимая то одну, то другую замерзшую лапу.
За ночь двор и огороды заметает сугробами, а значит, в нашем дворе грядет большая чистка паласов в свежем утреннем снегу – вечная предновогодняя традиция. Я вношу в дом ледяные свитера и промерзшие отцовские рубашки с растопыренными рукавами. Они похожи на распахнувших крылья журавлей. Кладу одежду на стол и смотрю, как она обмякает в тепле. Рукава никнут, свитера оседают, покрываясь испариной.
– Ян, захвати веники! – кричит мама с улицы.
Паласы – пестрый из большой комнаты и ярко-красный из нашей с сестрой комнатушки – уже лежат в огороде, засыпанные снегом. Я снова натягиваю валенки и выхожу из сухого домашнего тепла в морозное утро. Скоро мы тщательно истопчем паласы, выметем снег из ворса, свернем их в рулоны и потащим обратно в дом, где от них, развернутых и уложенных на пол, долго будет исходить запах зимы – свежий, чистый, морозный.
В полдень солнце начинает клониться к закату, и уже в три часа дня на темном небе загораются первые звезды. Когда тепло – звезды огромные и лохматые, как белые пионы, когда холодно – далекие, похожие на россыпь мелких дырок, с которыми небо выглядит, как траченная молью ткань. Сегодня выходной. Папа с товарищами уехал на зимнюю рыбалку. Сестра – у подружки. А мы с мамой собираемся в поход за телевизором «Березка», черно-белым, уже выкупленным с рук у кого-то из поселковых.
Снег хрустит под ногами, сияет на моих черных валенках. Я еле шевелюсь в тяжелом пальто и мамином пуховом платке, но мне тепло и уютно. Окна вагонов-балков светятся. Лают собаки. Я волоку за собой санки, в которые аккуратно уложен плед – он нужен, чтобы завернуть телевизор. Идти нам в дальние «деревяшки» – двухэтажные рассохшиеся, крашенные олифой дома с широкими скрипучими подъездами. В полном безветрии кружат редкие снежинки – это затишье говорит о том, что скоро на поселок обрушится снегопад и нужно спешить. Мы ускоряем шаг.
Вскоре телевизор уже наш, и мы весело тащим его домой на санках. Теперь я буду с замиранием сердца ждать заставок с веселыми толстыми буквами в слове «Мультфильмы», всматриваться в черно-белый мир, прежде бывший мне недоступным. Да черно-белый ли он? Ведь я абсолютно ясно вижу, что вагон, на котором сидит крокодил Гена – голубой, а пластилиновая радуга из «Спокойной ночи, малыши!» имеет цвета всех пластилиновых брусков из коробки у меня на столе. Ну и, само собой, новогодняя елка в телевизоре – такая же зеленая, как та, которую привезет из тайги папа.
Медведь и Буратино
Ну и мороз стоит в последние дни! Оцепенела вся округа, завороженная ледяной, почти космической немотой. Даже собак придется загнать в баню, настелив на пол старые одеяла. Воздух с трудом проходит в легкие. Дышишь, прижимая ко рту липкую варежку, пока бежишь в баню, чтобы включить печку и налить собакам воды. В бане пахнет мылом, каменный пол и стены – ледяные. Торопливо затапливаешь печку, ставишь пустое ведро на пол, протягиваешь шланг. Поворот вентиля, и искристая вода с шумом обрушивается на эмалированное дно, обдавая меня сверкающими брызгами. Ничего-ничего, скоро все нагреется, заблагоухает въевшимся в пространство ароматом хвои. Открываю дверь, зову собак. Как смущенные гости, они мнутся на пороге. Затем аккуратно входят. Я стелю в предбаннике одеяла и ставлю ведро. Лада, большая палевая лайка, деликатно окунает в него морду и лакает воду. Остальные устраиваются, возясь и вздыхая, по разным углам.
Мы не учимся уже три дня из-за морозов. Но завтра обещают потепление, и в школе пройдет новогодний утренник. Нужно быть в маскарадном костюме, но ничего не готово.
– Сейчас придумаем, – говорит мама и, открыв шкаф в прихожей, сосредоточенно созерцает его содержимое.
Моя младшая сестра Аля сидит мрачная. Помедлив, мама достает свою тяжелую коричневую шубу с черным воротником. Внимательно осматривает ее и говорит:
– Вот что, сделаем-ка мы из тебя медведя.
– А-а-а, я тоже хочу медведя! – заводится Алька, у которой утренник прошел еще в начале декабря.
У нее был костюм снежинки из накрахмаленной и обшитой блестящим «дождиком» марли.
– Аля, – говорит мама, – скоро папа привезет елку, иди, разбирай игрушки. Только постарайся ничего не разбить.
Алькины глаза радостно вспыхивают – ей не разрешалось залезать в коробку с елочными игрушками. И вдруг – можно! Сестра мгновенно исчезает в комнате. Слышится звук выдвигаемой из-под кровати коробки. Мама со вздохом раскладывает шубу на полу кухни, затем берет сантиметр и начинает меня обмеривать.
– А мы успеем? – спрашиваю я, держа руки на весу.
– Успеем.
Вечером папа привез елку. Колючую, с мелкими иглами. Но отойдешь на несколько шагов – и она уже кажется пушистой. Обтесав маленьким топориком срез ствола, папа устанавливает дерево в крестовину. Довольно смотрит на результат своих трудов. В комнате слышится звук разбивающейся игрушки.
Утренник намечался в полдень, но я проснулась около семи утра. Странное дело, в обычные дни, когда надо идти на уроки, глаза даже открываться не хотят, а когда уроков нет – вскакиваешь еще раньше мамы. На улице темно. Я заглядываю в жарко натопленную кухню. Мама сидит за старой швейной машинкой, которая досталась ей от бабушки. Машинка старше мамы лет на двадцать и слушается только ее. Однажды я попробовала покрутить ручку, но ее сразу же заклинило – ни туда, ни сюда. Сколько я ни билась, так и не смогла ее повернуть. Зато у мамы она работала, как часы. Вот и сейчас стрекот машинки разносится по всему дому, я слышала даже сквозь сон.
Мама подняла на меня глаза и устало улыбнулась. На соседнем стуле висит меховой комбинезон, уже практически готовый.
– Вот, смотри, и перчатки с когтями. Ты будешь настоящим медведем.
Я подошла к стулу и завороженно погладила мех.
Чем ближе время к полудню, тем больше мы торопимся. К началу двенадцатого был готов капюшон с одним ухом – голова медведя.
В дверь постучались. Пришла моя подруга Юлька.
– Ты идешь? – спрашивает она, отряхиваясь от снега. – Сегодня теплее. Кажется, мороз спал.
Ее щеки нарумянены, на носу нарисованы крупные рыжие веснушки. В руке она держит цветастый колпак и картонный нос Буратино.
– Сейчас, переодеваюсь!
На ходу, не снимая домашних штанов и свитера, я влезаю в костюм и натягиваю перчатки с когтями.
– Голову, голову! – вскрикивает мама и нахлобучивает на меня круглый капюшон и тремя огромными стежками приживляет его к комбинезону.
– Ох, второе ухо забыли! – мама вдевает в иголку новую нитку, и пока я, пыхтя, натягиваю валенки, быстро пришивает недостающее ухо на его законное место.
– Все, – я с трудом застегиваю молнию на костюме, – готово!
Как хорошо на улице! Веселые собаки вертятся рядом, чуть не сбивая меня с ног. Оправив комбинезон, я открываю когтистой лапой калитку.
– Пальто надень! – выскакивает следом мама.
Но мне жарко. Все-таки мой медведь – это бывшая мамина шуба.
– Ладно, иди так, – обреченно машет рукой мама, – а то опоздаешь.
И я пошла.
Майка Лунёвская, поэт:
Мы с сестрой верили в Деда Мороза. Им был папа. Папа работал худруком в клубе, и поэтому главная новогодняя роль всегда была его. И хотя про эту роль мы знали (а иногда и сами участвовали в празднике), в настоящее чудо мы тоже верили.
Самым запоминающимся был Новый год, когда мы решили поймать Деда Мороза и доказать, что подарки под ёлку кладут родители. Мы устроили засаду, долго ждали, но в конце концов уснули. Доказать не удалось. И я совершенно не помню, как мы перестали верить. Не знаю, в каком возрасте это произошло.
Пытаюсь вспомнить подарки. Кажется, это всегда были конфеты. Шоколадные! Не несколько конфет, а целый пакет! Примерно килограмм. Тогда это было настоящее счастье.
Ольга Нечаева, поэт:
Верить или нет в Деда Мороза, у меня даже вопроса не возникает, он к нам просто каждый год приходит. Происходит это так: раздается звонок в дверь, открываем, а там Дед Мороз, что обычно стоит под елкой, и с ним огромный мешок с подарками. Дед Мороз у нас старый (старше меня), заслуженный, из папье-маше и ваты. Мешок во много раз его больше, но он каждый год с ним как-то справляется.
Это матушка с отцом придумали, когда мы с сестрой были еще младенцы. Или даже, может, меня еще не было. В самом младенчестве это казалось чудом, потом я заметила, что перед приходом Деда Мороза матушка куда-то исчезает (она потихоньку выносила подарки, звонила в дверь и пряталась). Потом я, конечно, поняла, но это стало традицией. И сейчас она есть, хотя родители уже умерли, а мы, оставшиеся, порядком постарели. Но Дед Мороз исправно приходит, 31-го вечером, часов в десять, когда все уже закончили приготовления и маются в ожидании Нового года. А тут как раз есть время получить подарки, порадоваться, нарядиться, если кому надо, и идти провожать старый год.
