Свеча поэзии – Александр Переверзин

* * *
В мерседесах скучали абреки,
театралы толпились у касс,
мы прощались друг с другом навеки
на бульваре у здания ТАСС.
Жизнь казалась прямой и нестрашной,
когда ты посмотрела в Калашный.

Десять раз поменяли афишу
и ввели электронный платёж.
Но, глаза закрывая, я вижу:
ты за бледным Орфеем идёшь.
Ухмыляется Маяковский,
разветвляется Малый Кисловский.

На проспектах подземного мира
радиально понятная речь,
а тогда, помнишь, пела Земфира:
корабли в твоей гавани жечь.
На фасаде гирлянда полоской,
не кончается Средний Кисловский.

Стены в стикерах, сумрачны лица,
выход в город, Казанский вокзал.
Если можно назад возвратиться,
я бы вслед за тобой побежал.
По бесконечным аркам,
по проливным дворам,
по испуганным паркам,
по бессонным глазам.

* * *
Сквозь две арки прошли к остановке,
мимо детской площадки, парковки.
По Ордынке продолжили путь.
Рассказала мне, что в Третьяковке
ты хотела луну сколупнуть.
Доставая из сумки объедки,
бомж хрипел в подворотне, как в клетке.
О бетон ударялась вода.
Зацепившись за голые ветки,
небеса прогибала звезда.
На стене, что строители-турки
очень скоро пустили на слом,
наступая на хлам и окурки,
ты царапала по штукатурке:
вижу зверя в мужчине любом.

…А когда стал невиден с брусчатки
черный водоотводный канал —
свет от фары скользнул по сетчатке —
я плечо твое поцеловал.
Это просто — за горе бороться.
Сквер не спит, он от страха притих.
Не пугайся, не тронут уродцы —
монструозные девки и хлопцы.
Власти нас оградили от них.

* * *
Когда недели, словно поезда,
без остановки пролетают мимо,
становится понятна и проста
вся бесполезность этого экстрима —

быть без тебя. С Чугунного моста
посмотришь вниз: вода необратимо
не движется, и жизни пустота
как никогда сейчас невыносима.

Докуривай, к троллейбусу спеши,
темнеет, на Болотной ни души.
На шум фонтана и автомобилей
через ворот распахнутых проём
иди, как мы когда-то шли вдвоём,
из темноты на свет, — и выходили.

* * *
Если забыла, напомню тебе
встречи с культуркой на Бронной.
Ты не подумай, я не по злобе —
по доброте беспардонной.

Двери не заперты. Недалеко
наши кучкуются в сквере.
Помнишь, тогда еще очень легко
было входить в эти двери

я убедился: вначале всего
слово. Известное дело,
мы находили не только его.
В спальне над креслом висела

карта Москвы. Я отметил флажком
наше нетайное место.
Хочешь не хочешь, но даже ползком,
посередине семестра,

через макдоналдс, пивною тропой,
вдоль неприметных построек
не за словами — сама за собой
ты возвратишься во дворик.

Дверь отворишь, на ступеньку шагнешь,
выше подняться не в силах.
Скоро обедать пойдет молодежь,
здесь подожди, на перилах.

Хлеба без джаза получит народ,
кушанье стынет, готово.
Вольному — гречка, спасенной — компот.
Нам ни того, ни другого.

* * *
По тропе над глубоким оврагом,
мимо церкви Предтечи, что наверху,
мы спускались осторожным шагом
с кладбища, где надгробья во мху.

Вдоль тропы тянулась сигнальная лента,
над обрывом качалась тополиная взвесь.
Мы остановились у информационного стенда
с надписью «Вы находитесь здесь».

Десятью минутами ранее,
проходя кладбищенский квест,
ты обратила внимание
на приставленный к дереву крест.

Прямоугольник латуни
на проволоке повис.
Ржавый крест мы зачем-то в траву воткнули
и спустились вниз.

Здесь Москва-река, голоса и лица,
здесь хохочет в компании жизнелюб,
а поодаль над мёртвой живая птица
раскрывает клюв.

Вы находитесь здесь.
Вот дорога к воротам,
водяная мельница, кассы, храм.
За реки неестественным поворотом
всё кончается. Мы находимся там,

где деревья свисают черно́ и плотно,
собирая сумерки по частям,
и светящийся череп поочерёдно
примеряют к острым своим костям.

* * *
То по домофону говорит,
то глядит в застывшие потёмки
на электробудку и «Магнит»
и не дышит, как в рентгеносъёмке.

То пройдёт Тверскую под землёй,
то застынет на скамье квадратной,
то, представив время шестернёй,
крутит его медленно обратно.

То везёт Осириса в авто,
то лежит в пальто на одеяле.
Для чего он делает не то,
что ему полжизни объясняли?

* * *
Я дотянул до марта неспроста:
он звал меня. За желтой занавеской
цветет герани куст, и от куста
по комнате расплылся запах резкий.
Так пахнет смерть, как известь, как карбид,
катаясь в луже, пузыри пуская.
Так пах февраль. Он музыкой убит.
В его затылке музыка сквозная.
Зачем мне этот март, в котором нет
тебя со мной? Похожий на чеканку,
за занавеской выпуклый рассвет,
герани куст и небо наизнанку.

Чайник

Курили, мялись у сараев,
решали, как доставим груз,
я, Марк и Гена Николаев,
наш однокашник и не трус.

Был Гена третьим, внешним оком,
пока снимали втихаря
мы радиатор, ручки с окон
в цеху при свете фонаря.

Ходили трижды за окошко,
во тьму, где шорохи слышны.
Забрали чайник, вилки, ложки.
Кому теперь они нужны?

И хоронясь во мраке жарком,
соляркой провонявшем так,
что, если щелкнуть зажигалкой,
спалишь к чертям весь этот мрак,

мы выгружались у забора.
Был Гена чайнику не рад:
«За ним вернуться могут скоро,
я отнесу его назад!»

За ним вернутся? Спятил, Гена!
Никто, никто и никогда
не возвратится в эти стены,
на это капище труда,

в пространство ржавое на вдохе,
где — я же трижды там бывал! —
не то чтоб сходятся эпохи,
а просто времени провал.

Там труб дюралевые кости
нашарит в темноте фонарь,
и мнится: на чумном погосте
работал начерно грабарь.

А в отдалении, убоги,
из нашей тьмы во тьму веков
таращатся единороги
токарно-фрезерных станков…

. . . . . . . . . . . . . . . . .

…Теперь, застрявший меж мирами,
я говорю с таких высот,
с которых видно, что же с нами
за двадцать лет произойдет:

Марк, соскользнув в стройбате с крыши,
без ног покинет гарнизон,
Геннадий голоса услышит
и будет в желтую свезен,

я изучу закон Бернулли,
проинжинерю год в Клину.
А чайник мы тогда вернули,
не взяли на себя вину.

* * *
стало холодно совсем зябко
не люблю октябрь непогоду
говорила так моя бабка
причитала только б не в воду

не погост у нас а болото
торфяная дождь пройдет жижа
только бы не в воду не в воду
на пригорке там посуше повыше

все бессвязней говорила все глуше
на пригорке там повыше посуше
он зеленым станет ранней весною
там сосна еще стоит — под сосною

* * *
Дед всегда говорил маме:
не называй их нашими именами.
Как, – придёт время, – ты Кать и Алёш
пустишь под нож?

Какая Варька, какой Борька?
Называй Рябина, называй Зорька,
да хоть Ласточка, хоть Лебеда.
Но нашими – никогда.

Поэтому до четвёртого класса
я дружил с Кувшинкой, любил Водокраса,
носил в стойло Эльфу сахар и мел,
а с людьми дружить не хотел.

* * *
Голос матери послышался в ночи,
в коридоре, где пальто и зеркала:
надо мной склонялись серые врачи,
почему-то говорили «умерла».

Вышли юноши, — золотовласый хор, —
и меня подняли, как свечу.
Я теперь к вам пробираюсь, словно вор,
проношу в дырявой сумке алычу.

Сочной мякоти и сахара полна,
дар упругий, молодой гемоглобин,
солнце Ахтубы и волжская волна.
Бесконечной памяти рубин.

Объясни мне: неужели я мертва?
Как домой пришла по декабрю
мимо трансформаторов и рва?
Как с тобой об этом говорю?

* * *
Отец, которого я помню,
мне показал каменоломню,
засохший дуб — жилище ос,
и рощу, где шиповник рос.
Когда брели по грубой пашне,
в ночи, ведомые Творцом,
темно мне было, но не страшно —
ведь я шёл за руку с отцом.
Отец, которого я знаю,
вороньего страшится грая,
воды боится и огня,
бубнит: не трогайте меня.
И плачет и дрожит, покуда
не сядет смирно на кровать:
«в последний раз даю, Иуда,
отраву в горло мне пихать!»
Но тут же: «уберите лапы!
в лицо не суйте пятерню…»
Тебя, мой самый лучший папа,
того и этого люблю.

* * *
В первую субботу февраля
мать в окне увидела шмеля
и сказала, встав в дверной проём:
Пашей или Сашей назовём.
Видишь, в середине белизны
шмель летает? Это добрый знак.
Если не вернёмся до весны,
за мукой сходи в универмаг.
А вернёмся — научу читать,
буду с ним лежать на берегу,
карандашик дам ему, тетрадь,
что, Валера, я ещё могу?..
…Это было жизнь тому назад.
Хорошо держалась на плаву
та страна, где ночью снегопад,
та страна, где утром снегопад.
Замело страну, а я живу.
Даже не успело надоесть,
всё ещё считаю: сорок шесть.
А вокруг резиновая тьма,
«Перекрёсток», длинные дома,
искры, озаряющие рань, —
электричка острая скользит
на Шатуру или на Рязань,
и мелькает в стёклах алфавит.

Утро
Анне
Чтобы ты не пугалась грозы,
в дождь тебя мы к себе переносим.
За бетонной стеной бьют часы:
семь? а может быть, восемь?
Твой отец, на ладонь опершись,
получивший всё это даром, —
тигра, зеркальце и вторую жизнь, —
отсчитает удар за ударом.
Всё сильней у тебя под ногой
никуда выгибается плёнка.
Ты проснёшься, прижмёшься щекой.
Я тебя усажу на ягнёнка.
Мы поедем, где му и где бе, —
в беспорядок вчерашний.
Там в квадратном окне
будет виден тебе кран подъёмный и страшный.

* * *
В лесах, где жизнь и смерть соосны
и влажный воздух многоцветен,
вращаются прямые сосны
и вырабатывают ветер.
И он уходит до заката
из параллельного портала
за разноцветные ограды
в малоречивые кварталы,
через безлюдные волокна,
в тонированный спящий город,
в его откинутые окна
и вентиляционный короб,
чтоб здесь пронять тебя до дрожи,
когда, бессонен и рассеян,
ты вспомнишь вдруг, что будешь тоже
по ветру хвойному развеян.

* * *
Я лежал на животе,
медсестра вошла в палату
и прижалась в темноте
и запела хрипловато:
за Кузьминским лесопарком
есть блаженная страна.
Хочешь, выведу по балкам?
Там земля искривлена,
перерезана, изрыта.
Досчитай до десяти,
вот тебе моя защита.
Я ответил: уходи!

За Жулебином бескрайним
есть фруктовые сады.
Увожу тропинкой тайной
всех подальше от беды.
Безмятежность и свобода.
Там не нужно QR-кода,
там не наступает ночь.
Я ответил тихо: прочь!

Бросила в лицо мне зёрна,
в колбе развела огонь
и кусок сухого дёрна
положила на ладонь.
Пациент, дышавший с краю,
заорал, как психопат:
помогите, умираю!
помогите, умираю!
И чернел её халат.

* * *
Я хожу по листьям и врачам,
по пустым электропоездам,
галочку поставил я не там.
Что хочу? Не плакать по ночам.
Я перескажу тебе лайфхак:
если завернуть в салфетку страх
и развеять в полночь над болотом,
над молочным снежным Рождеством,
с книгами и прочей позолотой, —
раскачают длинные часы
тополя, надгробие и дом
средней и зелёной полосы.
Постучался в двери философ,
правду, говорит, тебе принёс.
Я не буду, обгорев до слёз,
к этой правде никогда готов.
Помнишь, мы увидели за дверью
тёмный разделительный покой?
Прикоснись же к моему неверью
мокрой и смирительной щекой.

* * *
Проступает будущее из мрака.
Вот и я, оцифрованный экспонат,
пережил Мандельштама и Керуака,
а ещё одиннадцать лет назад,
в сентябре, когда ехали на турбазу,
завершая перекладной маршрут,
где я в море потом не вошёл ни разу,
мне казалось, что столько и не живут.

По камням карабкались осторожно,
выходя через кладбище на Казантип.
За отвесными скалами безнадёжно
обрывался береговой изгиб.
Выпускали на скользкой траве улитку,
наступали на тени бетонных ваз,
проходили ветреную калитку,
и она молчала, не выдав нас.

Открывали на двадцать девятой книгу,
Шварц, Гандлевский, Цветков?
Сохраню интригу,
в первой снизу узнали свою судьбу.
В Прагу съездить хотели, в Ригу,
от Змеиной бухты нашли тропу,
по которой расходятся поодиночке.
Я скажу сейчас, что тогда не смел:
всё моё — твоё до последней строчки,
до слепого блеска смертоносных стрел.

* * *
Выезжали в ночи на Прилуки,
где качался фонарь у забора,
пожимали некрепкие руки,
до рассвета вели разговоры.

Николай Емельянович Смертин,
сорок третьего года рожденья,
хлебосолен был и милосерден,
водку выставил, чай и варенье.

Провожать вышел в пыльнике летнем,
с Рождеством поздравлял, с Новым годом,
говорил, что он будет последним
для него, что позвали за мёдом.

Кто позвал и куда? Не ответил,
усмехнулся: за ёлочным мёдом.
И стоял, раскосмачен и светел,
и исчез за вторым поворотом.

* * *
Город не на Вологде-реке,
не на проступающей разрухе,
не на колокольном сквозняке,
а на неприметной Золотухе.

Тёмная бездонная река
с устьем зарастающим рыбацким.
Намертво зажаты берега
Каменным и Мяснорядским.

И на берегу её на левом
колокольчики со львиным зевом.
А на берегу её на правом
ранка на Николе одноглавом.

Рыбакам подводные ключи
как-то раз устроили проверки.
Одного из них спасли врачи,
а другую — жук и водомерки.

* * *
В идеальном мире без страданий,
углеводородов и пластмасс
мне, увы, не будет оправданий,
потому что я не лайкал вас,
а следил блестящими глазами,
как во тьме сжималась западня.
Лайкайте, прошу, всё это сами,
без меня.

* * *
Время шло навстречу как безумец,
нечленораздельное бубня.
В этот год уста мои сомкнулись
и стихи оставили меня.
В сад ходил. Лежал на одеяле.
В Телеграме видел трилобит.
А вокруг друг друга обвиняли
и учили Родину любить.
Мне казалось, даже солнце косо
смотрит на меня из-за листвы.
Прилетали осы, абрикосы
были сладкосочны и чисты.
Днём спускался на велосипеде
к Ахтубе, в прохладные места
и увидел: дети
мучают крота.
Тыкают в бока сучкастой веткой,
посыпают голову песком,
пробуют попасть в него монеткой
в радостном безумии людском.
Я спросил: зачем вы так жестоки?
Много в мире горя и беды.
Вы же люди. Вы не одиноки.
Вам хватает зрелищ и еды.
И один ответил: мы случайно.
Я к реке погнал велосипед.
Вслед кричали яростные чайки,
ожидая завтрак и обед.

Лесник

Из глубокой глуши подмосковной
жизнь меня выводила не раз:
не засыпало в штольне бездонной,
видно, Он приберег про запас,
нагорбатился вволю на драге,
намывая казенный металл,
и от Волоколамска до Праги
подрывную машинку таскал.
А за то, что ни пуля, ни мина
не оставила в той стороне,
нам с женой — две медали, два сына,
два инфаркта — всё сталось вдвойне.
Ну, почти… Только самую малость —
на погосте второго креста —
из не нажитого и осталось.
Так еще ведь не вся прожита.
Да и долго ль кресту на просторе,
уходя каждый вечер во тьму,
одному рассыхаться под ветром,
намокать под дождем одному.

* * *
Мне обещали: ты умрёшь.
Но это ложь, да, это ложь,
ведь ночью, вызвав uber,
я до утра не умер.
Мне обещали: погоди,
всё впереди, всё впереди,
заглохнет твой пропеллер.
Но я им не поверил.
Катался с цирком-шапито,
скакун в пальто, курил в авто,
выглядывал за шторку,
вычитывал подборку.
Так продолжалось двести лет,
я незаметно стал скелет.
Земля восьмиугольна,
и мне смешно и больно.

Пламя

Очередное черно-белое
документальное кино:
в железной рамке опустелая
платформа «Косино».

Зима просторная и жуткая —
кругом, куда ни посмотри,
смертельный холод с промежутками
последней, как всегда, любви.

Обживши тамбур многоразовый,
окно застывшее протри.
Живи и миру не показывай,
какое бесится внутри.

* * *
Я смерть не звал, она сама,
пролив случайно варево,
декоративного сома
достала из аквариума
и понесла его туда,
где алчущие птицы
раскачивают провода
и где земля дымится.

* * *
Всю ночь с дороги доносился страх:
то скорая, то скрип тяжёлых петель,
то пахло гарью и взвевался пепел
и оседал в разбуженных дворах.

Спускался человек с ж/д моста
и голуби его опережали.
Когда он исчезал за гаражами,
в Шатуре наступала пустота.

Ты говоришь: она неизлечима.
Но почему её нарушил крик?
Кого она не умирать учила
и кто её любимый ученик?

* * *
Ты молчишь. Я тоже буду молчать.
Ван Гог

Кто пытается местных ворон и грачей
обучить тишине и смиренью?
Кто ползёт по паркету, боится врачей,
просит мёртвой воды и прощенья?

Надвигается сверху галлюциноген,
чей-то смокинг пришёл по картины:
то ли тусклый Лаваль, то ли мутный Гоген,
и в глазницах его — мандарины.

Белокож и похож на посмертный портрет:
голый череп, коробочки с краской.
— Скоро полночь, Винсент, почему не одет?
Озирается, смотрит с опаской.

* * *
У Осипа сухарь за пазухой,
звезда прозрачная и бубен.
Он августовской крымской засухой
ведет к ручью, и путь нетруден.
У Велимира — плачи Углича
и торфа влажная прослойка.
По иллюстрациям Митурича
кукушку ищет он и сойку.
Марина же ночами долгими
с лисицей знается, с совой.
Песок с засохшими иголками
смешали ей над головой.

* * *
Надо честно сказать: не борец
и тем более не заговорщик,
а незримой печали ловец
и холодного ветра притворщик.

Притворюсь пожелтевшей ольхой
и, когда вы пройдёте по лесу,
растопыренной веткой сухой
под просторную куртку пролезу.

Или ящерка в поле пустом.
Если галки устроят мне травлю, —
промолчу рептилоидным ртом,
в клюве хвост, исчезая, оставлю.

Вижу тени, пою от тоски,
мрачный северорусский Овидий,
чем сильнее сжимают тиски,
тем бессмертней я, тем ядовитей.

* * *
Нахожусь в междуречье
беспокойства и злости,
где слова человечьи
превращаются в кости,
где качается Хронос
в сердцевине колодца.
До чего ни дотронусь —
упадёт, разобьётся.
В разговорах с глухими
в тишине тизерцина
отзывается имя
милосердного Сына.
Гутенберг на полставки,
андердог в высшей лиге.
У меня на прилавке
одноцветные книги.
И в одних — жизни строгость,
а в других — смерти кротость.
И всё шире и шире
ежедневная пропасть.

* * *

Много земель я оставил за мною…
Баратынский

Поле бугристое, тёмные ели.
Ветер свистит в рукотворные щели,
электропоезд летит.
С детства запомнил я эти картинки:
Вялки, Игнатьево, Подосинки.
Не изменяется вид.

Шумно и радостно в третьем вагоне:
кто-то недавно ушёл от погони, —
в первом остался контроль, —
кто-то врубает то Цоя, то Круга.
Две неформалки глядят друг на друга,
стрижены обе под ноль.

Бабка с тележкой: перчатки! колготки!
Слева, устав от навязчивой водки,
парень сползает на кладь.
Но не до сна беспокойным соседям:
вытащив свёрток промасленный снеди,
вскрыли вторую ноль пять.

Сверху, — от ранцев, баулов и сумок, —
медленно-медленно движется сумрак,
давит на правый висок.
Так почему же я снова и снова
еду из Люберец в четверть седьмого
на непроглядный восток?

Может, там в реках резвятся медузы?
Или в полях вызревают арбузы?
Птицы щебечут зимой?
Свет. Переезд. Легковушки и фуры.
Скоро увижу я трубы Шатуры!
Скоро шагну на простор торфяной!