Проза о Москве Антона Евсеева

Цапа, Царапа и Цурюпа

Сколько я себя помню, их всегда было трое. Цапа, Царапа и Цурюпа. Три котика, живших в нашем дворе в спальном районе на окраине Москвы, зажатом между двумя хрущевками, электрощитовой и заброшенным детским садом. В детстве мне казалось, что эти коты были всегда, хотя родители говорили иное. Мама считала, что Цапа появился во дворе тогда, когда мне исполнился год. Это был маленький тощий и облезлый кот непонятного цвета: в пасмурную погоду он казался белым, а в ясную – светло-серым. Своим телосложением Цапа напоминал котенка-переростка. Видимо, из-за своего тщедушия он боялся всего на свете, поэтому передвигался по двору короткими перебежками, постоянно оглядываясь и припадая к земле. К людям он никогда не подходил и даже не подпускал их к себе ближе чем на сто метров. Мама говорила, что свое прозвище кот получил за то, что умел незаметно подкрасться к отдыхающему во дворе человеку и ловко выхватить у него из рук бутерброд, воблу, сало или что-нибудь еще, что в те времена любили есть на ходу. Стоило только зазеваться или расслабиться, как вдруг… цап – и нету бутерброда. И кота тоже нет. И только лишь тощая задница, увенчанная непонятного цвета хвостом, стремительно исчезает за щитовой.

Ловкий и сильный Царапа появился во дворе позже – мама полагала, что первый раз увидела его, когда однажды утром отводила меня в детский сад. Это был крупный мускулистый черный кот с белой грудкой и белыми носочками на передних лапах. Он все время находился в движении – бегал, гоняясь за бабочками и уносимыми ветром листьями, или лазил по деревьям, ловко перепрыгивая с ветки на ветку. Я никогда не видел Царапу спящим (и уверен, что никто из соседей – тоже). Этот энергичный кот с удовольствием играл с нами, гоняясь за мячиком или за привязанной к веревке бумажкой, но никогда не позволял себя гладить. Любого, кто касался его, ждало возмездие в виде удара лапой с выпущенными когтями. Когти у Царапы, кстати, всегда были острыми, словно бритвы. Поэтому он легко распарывал ими вывешенные за окно пакеты с продуктами и добывал оттуда то, что считал достойной для себя пищей. А иногда он подкарауливал выходящих из магазина людей, подкрадывался и, улучив удобный момент (например, когда человек встречал знакомого, начинал с ним долгий разговор и утрачивал бдительность), точным ударом лапы разрывал пластиковый пакет с покупками. Продукты рассыпались по асфальту, а довольный Царапа, схватив что-нибудь вкусное, быстро улепетывал к заброшенному детскому саду, где его никто не смог бы поймать и призвать к ответу.

Что касается Цурюпы, то этот огромный, вальяжный и толстый рыжий кот был старшим из троицы – он появился во дворе задолго до моего рождения. Цурюпа был нетороплив, общителен и обаятелен. Он не только позволял себя гладить, но и без всякого страха забирался людям на колени и бодал их своей большой головой, непрерывно мурлыкая. Мурлыкал же Цурюпа так, что уши закладывало. Я не помню такого случая, чтобы Цурюпа хоть раз укусил или поцарапал кого-нибудь – он терпеливо сносил даже настойчивые домогательства совсем маленьких детей, позволяя им дергать себя за хвост и за уши. Когда ему надоедало человеческое общество, он неторопливо уходил к домам и скрывался в подвальном окошке. Цурюпе не нужно было воровать еду – все обитатели хрущевок несли ему ее сами. Если же ручей даров временно иссякал (что обычно случалось летом, во время отпусков и каникул), то кот сам брал судьбу в свои толстые лапы и выходил на промысел. Он подкарауливал какую-нибудь сердобольную пенсионерку, подходил к ней нетвердой походкой и весьма правдоподобно изображал муки голода, шатался, тяжело дышал, постоянно падал, дергая лапами и закатывая глаза. Неудивительно, что на него сразу же проливался дождь щедрых даров. А поскольку эти спектакли были очень похожи на голодные обмороки легендарного наркома (фамилию которого в Москве обычно произносят неправильно, меняя местами «ю» и «у»^[1]), бессовестного кота и назвали Цурюпой.

Впрочем, какое-то подобие совести у Цурюпы все-таки было. Я часто видел, как он, насытившись, относил остатки своего пиршества к щитовой или к заброшенному детскому саду, где обитали Цапа и Царапа. Наверное, именно поэтому оба разбойника, серый и черный, очень уважали своего рыжего собрата и всегда его слушались. Только Цурюпа мог одним осуждающим взглядом заставить изготовившегося к прыжку Цапу отказаться от своих преступных намерений. И только он мог утихомирить расшалившегося Царапу, небрежно бросив в его сторону короткое, но емкое «ш-ш-ш-ш».

Впрочем, днем Цапа, Царапа и Цурюпа встречались друг с другом не так уж и часто. Однако на закате все три кота собирались на середине двора возле обвалившегося выхода из бомбоубежища. Сначала они сидели молча и смотрели на зажигающиеся в хрущевках окна. Потом Цапа издавал высокий и протяжный писк. И тут же Царапа вскакивал с места и начинал скрести когтями по штукатурке, покрывавшей выход из бомбоубежища. И наконец Цурюпа издавал низкий и протяжный мяв, который вибрировал, переливался и в конце концов заполнял весь двор. Обитатели домов открывали окна и выходили на балконы только лишь для того, чтобы в который раз послушать этот удивительный кошачий джаз. Главная мелодия, выводимая Цурюпой, поддерживаемая ритмом, который задавал Царапа, сплеталась с печальным соло Цапы. В этой музыке было все – страх и одиночество бездомного бродяги, азарт неутомимого охотника и бесконечная любовь к курице, колбасе, сметане (а также к тем, кто их приносит), высказанная умудренным философом, познавшим все тайны жизни. И перед слушателями сразу же раскрывалась вся сущность кошачьего бытия, такого понятного и в то же время такого загадочного.

Я также помню, что в детстве постоянно придумывал истории, главными героями которых были Цапа, Царапа и Цурюпа. Чаще всего эти три котика были пиратами – они плавали по морям на сером бриге с черными парусами и рыжим флагом, отыскивали колбасные клады, брали на абордаж корабли, заполненные доверху куриными окорочками и бочками со сметаной, ловко уходили от собачьих морских патрулей и в конце каждой истории пели пиратские песни в маленькой портовой таверне. Когда же я начал ходить на занятия в местную изостудию, то стал рисовать комиксы по мотивам этих историй. Со временем у меня скопилось их так много, что они заняли целое отделение книжного шкафа. Я также придумывал тексты пиратских песен, которыми заканчивалась каждая история. Однако, увы, ничего этого не сохранилось. А жаль – возможно, сейчас мне бы удалось неплохо заработать на всем этом…

Комиксы пришлось выбросить и раздать друзьям тогда, когда мы получили новую квартиру и переехали в другой район. Уезжая, я дал себе клятву, что буду как можно чаще навещать Цапу, Царапу и Цурюпу, однако так и не сдержал ее – с тех пор я не был в этом дворе более тридцати лет. Постепенно я забыл и свой двор, и котов, и самого себя, каким я был тридцать лет назад. Забыл надолго, но, как оказалось, не навсегда.

Как-то раз, в тот день, когда меня уволили с очередной работы, я, сидя в вагоне метро, вдруг очень сильно захотел навестить тот самый двор. При этом я понимал, что уже не увижу Цапу, Царапу и Цурюпу, поскольку коты столько не живут – и, тем более, не услышу кошачий джаз. Тем не менее мое желание было настолько сильным, что я, ни минуты не раздумывая, вышел на следующей станции, пересел на другую ветку и поехал на северо-восток.

Однако когда я приехал в края моего детства, то с удивлением обнаружил, что их больше не существует. Там, где когда-то находился наш двор, плескалось неизвестно откуда взявшееся озеро, на берегах которого был разбит весьма благоустроенный сквер со скамейками, велодорожками, скейтерскими горками, киосками и даже небольшой эстрадой. Табличка на входе сообщала всем, что они направляются в сквер имени писателя Андрея Платонова. Тогда меня это удивило – насколько мне было известно, великий писатель никогда не бывал в наших краях. Но позже, узнав историю появления озера, я понял, что такое название было вполне закономерным.

Как и следовало ожидать, хрущевки снесли по программе реновации. Тогда же исчезли уже совсем развалившийся детский сад и щитовая. На месте двора решили построить небоскреб и уже стали рыть котлован, как что-то пошло не так. По официальной версии, строители случайно разрушили коллектор, в котором текла речка, имя которой уже никто и не помнил. Впрочем, никто не помнил и того, что в этом месте вообще должен был быть коллектор – ни на одной карте последних лет он не был отмечен. В итоге вырвавшаяся на волю река затопила котлован. Три года строители пытались осушить его, но тщетно – вода и не думала уходить из понравившегося ей бассейна. Тогда власти района решили сменить тактику и, следуя принципу «не можешь одолеть – возглавь», разбили на берегах новорожденного озера сквер, превратив тем самым наш бывший двор в официальную зону отдыха. Именем же Платонова этот сквер был назван потому, что история возникновения озера напоминала ситуации, описанные им в романе «Котлован» и повести «Ювенильное море».

Впрочем, тогда я еще ничего не знал об этом, и поэтому весьма удивленный бродил по скверу, пытаясь понять, куда же все делось. Тем временем стало смеркаться, зажглись фонари, их свет отразился от зеленоватой поверхности озера. Глядя на них, я вспоминал свои пропавшие комиксы о приключениях котов-пиратов и ощущал ироничную усмешку судьбы. В реальности Цапа, Царапа и Цурюпа никогда бы не добрались до моря, а вот оно само пришло в гости к лихим пиратам. Да вот только где они?

Пытаясь найти ответ на этот вопрос, я остановился, огляделся и понял, что нахожусь рядом с эстрадой, на которой стояли три человека. Один из них, щуплый пепельный блондин с непонятного цвета бородой, достал неизвестно откуда кларнет и извлек из него высокий, печальный и пронзительный звук. И тут же стоявший рядом высокий и мускулистый брюнет поднял какую-то экзотическую трещотку и задвигался с ней в некоем медленном и плавном танце, взмахивая руками и задавая ритм. Сразу же к нему из темноты придвинулся третий музыкант, гигант с копной огненно-рыжих волос в оранжевой строительной жилетке. В его руках появился бас-саксофон, из которого через секунду полилась протяжная мелодия, чем-то напоминающая песню довольного мартовского кота.

Потрясенный, я огляделся по сторонам и увидел, что рядом со мной стоит и слушает музыку какая-то старушка, весьма напоминающая тех пенсионерок, перед которыми когда-то разыгрывал свои спектакли бессовестный Цурюпа. Я подошел к ней и спросил:

– Скажите, что это за джаз-бэнд?

Старушка внимательно посмотрела на меня и ответила:

– О, эти музыканты играют здесь каждый вечер вот уже много лет. Но никто не знает, откуда они и как называются. Все, кто живет здесь, называют их… «Цапа, Царапа и Цурюпа».

И именно в этот момент я понял, что наконец-то вернулся домой.

26-27.03.2024 г.

^[1] Фамилию наркома продовольствия Александра Дмитриевича Цюрупы коверкают не только в разговорах. Даже в автобусах часто объявляют «следующая остановка – улица Цурюпы». Видимо, эта фамилия совершенно непроизносима для ленивого и праздного языка москвича – Прим. авт.