Проза о Москве Дмитрия Аникина

                                                         Завод

Чего только у нас в районе не коптило небо! Были заводы: «Динамо», ГПЗ, Шинный, Цементный, «Клейтук»; был когда-то завод по производству велосипедов, оставивший след в названии улицы и рынка; были всякие НИИ с большими экспериментальными цехами – но что это всё значило по сравнению с ЗИЛом?
Это был не просто завод, это был – Завод, и мы жили в поле его тяготения. Большинство автобусных и троллейбусных маршрутов направлялись к Заводу, к конечной станции в районе Тюфелевой рощи. Время усиленного движения транспорта определялось началом и концом рабочих смен. Кругом были зиловские общаги, вьетнамский квартал, где обитали подтянутые, с равнодушными лицами, рабочие – все, по слухам, ветераны Вьетконга, по рангу не ниже майора и умеющие убивать голыми руками. Подразумевалось что-то посильнее запрещённого карате.
Нашей станцией метро была «Автозаводская», прежнее название – «Сталинская» – было тоже не в честь Сталина, а непосредственно в честь Завода, который носил тогда название ЗИС – Завод имени Сталина.
На праздники, когда включали иллюминацию, родители водили меня на улицу, шедшую вдоль основных проходных Завода: корпуса всегда были разукрашены особенно богато и ярко, видимо, являя сияющую идею победившей власти пролетариата.
Заводские ордена, составленные наподобие мозаик из электрических самоцветов, были настоящими произведениями искусства.

Наверное, по Заводу водили экскурсии, но я впервые попал на территорию не в качестве экскурсанта, а в качестве токаря. Нас в школе пытались приучать к производительному труду, совершенно не ожидая того, что собственное производство в стране, где нам предстоит жить, окажется всего лишь незначительным курьёзом.
Неизвестно для чего я до сих пор храню выданную мне «корочку» токаря второго разряда.
Первый год нас учили ремеслу в здании УПК (учебно-производственного комбината), а потом отправили набираться ума-разума к заводским станкам. Сорок с лишним лет как закончилась Великая Отечественная, а вывезенные с территории Германии станки ещё работали, с каждым оборотом вала увеличивая отставание советской промышленности. В УПК трудились ДиПы – «Догоним и перегоним Америку», станки ещё более заслуженные, довоенные.

По территории завода ездил собственный бесплатный транспорт: от проходной до проходной пешком не находишься. В цехах стояли автоматы с бесплатной газированной водой. Коммунизм, построенный на одном отдельно взятом заводе. Газированная вода была без сиропа.

Весь июнь мы работали в цеху. Как назло, лето в том году выдалось чрезвычайно жарким, и от работающих станков и от режущегося металла дополнительно несло нестерпимым жаром. Кондиционеров не было, мало какие окна открывались. Жара и скрежет, скрежет и жара – как будто один из кругов Ада. Один из верхних кругов, потому как много ниже находился конвейер, куда нас не пускали.

Каждый час полагались законные пять минут на перекур. Я не курил, но отойти от станка, глотнуть свежего воздуха было хорошо. Когда я достал книгу и начал читать, меня тут же одёрнули: «Не хочешь курить – ступай работать!» Суровая трудовая дисциплина.

На стенах висели портреты передовиков производства и «наших изобретателей». Отец мне рассказывал, что как-то на Завод пришёл новый директор и разогнал отдел, отвечающий за внедрение рационализаторских предложений рабочих. Было у советской власти глубокое недоверие к людям образованным; гуманитарии – это вообще оторви да брось, но как бы ещё и без технической интеллигенции обойтись? Неужели рабочие не могут сами развивать средства производства? Маркса потряхивало в гробу от подобных завиральных идей, заводские инженеры потряхивались заживо от необходимости разбираться в плодах пролетарского технического творчества. И всех скопом к чёрту не пошлёшь, это ведь политическая близорукость. Приходилось отбирать наименее дикие рационализаторские предложения и обсчитывать выгоду от их якобы внедрения. Директора, разогнавшего всю эту изобретательскую шайку-лейку, сразу же уволили. Подозреваю, что эта история – городская легенда, анекдот.

Мы попали на Завод в самый разгар горбачёвской антиалкогольной кампании. По цеху ходил высокий, несколько пришибленного вида, заискивающе улыбающийся рабочий с тележкой и метёлкой, его обязанностью было убирать металлическую стружку. «Он пришёл на работу пьяный», – равнодушно объяснили мне другие рабочие. В их голосах не слышалось ни сочувствия, ни злорадства. Это было стоическое приятие судьбы: «сегодня он, а завтра, кто его знает, может, и наш черёд настанет». Улыбающегося уборщика можно было безо всякого грима снимать в американском фильме ужасов категории С.

Ходили слухи об отдельных, чуть ли не подземных цехах, где собирали машины для членов правительства – легендарные чёрные ЗИЛы, беззвучные, бронированные. Зачем бы стали прятать такое производство – непонятно. Но наивность и таинственность – родные сёстры.

Пушкин писал, что надо учиться русскому языку у московской просвирни, и я шёл на Завод с надеждами обогатить свой поэтический лексикон, думал: шикарно будет щегольнуть в изысканном триолете непривычным, залихватским пролетарским словцом. Для пятнадцатилетнего романтика такие мысли простительны.
В плане языка заводские меня разочаровали, даже матерщина у них была какая-то вялая и неинтересная, состоящая по преимуществу из междометий. Вузовские кафедры оказались куда богаче всякой и невсякой лексикой. Может, дело в том, что институтские преподаватели меня, студента, не стеснялись, а рабочие… Бог их знает, как они к нам, школьникам из интеллигентных семейств, относились, может, и чувствовали классовую рознь. Не всегда же Марксу попадать впросак.

Не знаю, была ли какая-то особая польза от моего труда, предполагаю, что не было. Но Завод не поскупился – за свою работу я получил приличные деньги. Сверх обещанного ещё и премию выписали! Можно было понять марксистско-ленинские сетования на «рабочую аристократию», не желающую победы пролетариата, но тянущуюся к буржуазному стилю.
На заработанные деньги я водил девушек в кино, шикарно угощая их в буфете пирожными.

Всё это происходило в те благословенные времена, когда любой опыт полезен.
Токарные занятия не были моим первым случаем работы. Государство рано за нас взялось. Так, до поступления на завод я успел поработать чертёжником в НИИ, мойщиком пробирок в биолаборатории, мальчиком на побегушках в регистратуре больницы. Если бы я писал прозу в стиле Джека Лондона или Максима Горького, можно было кое-что почерпнуть. А так…
О Джеке Лондоне и Максиме Горьком проще понимать, но и для меня мои трудовые похождения, которые ведь не закончились на ЗИЛе, были, несомненно, важны.

По закону те, кому не исполнилось шестнадцати, могли работать не более четырёх часов в сутки, так что когда мои коллеги шли на обед в заводскую столовую, я отправлялся домой, считая, что вот сейчас-то день по-настоящему начинается.
Тогда я думал, что был на заводе токарем, теперь понимаю, что был наблюдателем, и то не слишком внимательным.

Завод был славен не только сам по себе.
Футбольной командой Завода было «Торпедо». Странно, но я не знаю ни одного человека, кто болел бы за «чёрно-белых». Кажется, даже мой дядя, игравший в юношестве за дубль «Торпедо», в итоге болел за «Спартак». Его уже, к сожалению, не спросить.
В наши времена это была команда, иногда что-то выигрывавшая, крепкий середнячок, знавший когда-то лучшие сезоны.
Гаревая дорожка вокруг стадиона – 400 метров длины. И мы наматывали по ней свою дистанцию на всяких районных соревнованиях, где я безнадёжно отставал и оказывался в следующей группе бегунов – среди тех, которые стартовали за нами; потом я приходил к финишу, уже не очень понимая, пробежал я все положенные круги или как-то сбился со счёту, непреднамеренно смухлевал. Впрочем, на итоговое моё место по результатам забега это никак не влияло.
На уроках физкультуры мы бегали вокруг школы.

Во Дворце культуры ЗИЛ мы занимались в секциях и смотрели фильмы. Дворец был построен на месте Симонова монастыря. Этот шедевр конструктивизма сейчас обветшал, ослабел и кажется лакомой добычей для поборников реституции. Но, даст Бог, отобьётся. Восстановить архитектуру монастыря не удастся, а разрушить неповторимую архитектуру дворца возможно.
Недалеко от нового (стеклянного) выхода из метро «Автозаводская» когда-то был пруд, где утопилась бедная Лиза.

Симонов монастырь, стоявший на берегу Москвы-реки, безраздельно господствовал над местностью, у его стен селились те, кого монастырь обеспечивал работой. Потом всё изменилось, и Карамзин уже писал о времени, когда монастырь был закрыт, места стали глухими, утеряли свой смысл. Повесть Карамзина пробудила интерес к окрестностям, а потом и сам монастырь был восстановлен, чтобы после революции быть разгромленным окончательно, только одна стена да несколько башен остались. А Карамзин? «Бедная Лиза» давно уже не литература, а только история литературы. Время неумолимо, даже если иногда кажется, что оно поворотило вспять.

Завод так долго пытались реанимировать, что его окончательное закрытие было актом милосердия вне зависимости от экономических, технологических или экологических резонов.
Завод снесли и построили на его территории Ледовый дворец, торговые центры, жилой квартал. Кто-то возмущается, что профукали наследие советской власти, кто-то – что наследие братьев Рябушинских.
Но сохраниться Завод никак не мог. Не делать же из него огромный музей, да это было бы и хуже, чем закрытие.

Район наш перестал быть заводским, а стать каким-нибудь другим пока не смог, просто потерял своё необщее выражение лица… Ну не хоккейным же районом становиться только потому, что большую площадку залили…

Редко встретишь на улицах Москвы проезжающий ЗИЛ.

Жалеть совершенно не о чем.
Но как же хорошо и весело было вытачивать разные детали! Было какое-то почти чувственное удовольствие, когда резец с негромким, чуть дребезжащим звуком снимал с детали первую стружку. Прямо сердце трепетало.
И с каждым днём у меня выходило всё меньше и меньше брака.
Всё укладывалось в допуски.
Нет, не зря мне тогда заплатили мои деньги…