25.04.2026
Наталья Стеркина родилась в Москве, на Пресне, в семье журналистов. Окончила филфак МГУ. Преподаёт во ВГИКе. Пишет прозу, в основном рассказы. Автор двух романов, пьесы и сценариев. Первая книга (1994) называлась «Сны города», в неё вошли городские истории о любви и нелюбви. Эта тема продолжилась и в следующих книгах (последняя на данный момент – «Посланцы будущей зимы»).
В маске
– Мне говорили, что у вас в Москве «акают».
– Это когда было… Сейчас и «укают», и «ёкают». Нет эталона.
Кто это, интересно? Повернулась посмотреть – а, мужчина и парень. Парень с чемоданом, брюнет с чуть раскосыми глазами. Симпатичный.
Я начала было размышлять об эталоне, как услышала слово «моська».
– Разве так можно о лице человека? Бабушка в самолете девочку салфеткой вытирала и…
– Ну, это как бы…
Встряла. Это шутливое, говорю, милое такое слово, детское, любовное…
– Да? Спасибо. А если девушке так сказать, не обидится?
Вот вопрос! Кто же знает, какая она, эта девушка…
Не успела ответить – вышли они на «Парке культуры». Место освободилось – я села. И вспомнила. Был, был много лет назад похожий разговор!
– Москва такая вся закрытая у вас. Как будто в маске.
Тоже двое вели беседу, и младший подкалывал старшего: «Мас-ква – вообще от слова маска».
Глупости, сердился старший, глупости…
Вот ведь, жизнь еще одно зеркало втащила в комнату воспоминаний.
Когда же это было? И куда же я ехала?
А ехала я на Арбат. И было это в конце восьмидесятых.
Ехала я к студенту-индийцу. Ему нужно было снять сюжет про цветы, задание такое. Просил помочь. Замысел у него был – к Неизвестному солдату, там – молодожены. А я предложила прочертить линию от рождения до смерти. Вот и ехала к Грауэрману, где сама родилась…
Растревожил меня мальчишка своей «моськой». Вспомнила, как бабушка клюквенным киселем угощала, когда приходила к ней в Столярный, а потом отправляла мыть моську. Деревянного дома давно уже нет, а теперь скоро моего кирпичного не будет. Сломают мою пятиэтажку на Преображенке. Реновация. Попросту – переселение. Соседний вроде взялись перестраивать, но уже давно стоит, зеленой сеткой закрытый. Замаскировали разруху.
После Грауэрмана, где сняли счастливого папашу с огромным букетом, поехали на Пятницкое кладбище. Там увидели двух женщин, убиравших могилу цветами. На камне надпись: поэт Н. П. Молодцов. Не знаю такого. Наверное, такова была воля покойного, считавшего сочинение стихов главным делом жизни… Заснял мой индиец и астры разноцветные, и женщин, и поэта в овальной рамке.
И к Вечному огню съездили, невест с букетами запечатлели, а напоследок по Старому Арбату прошлись, в цветочные заглянули.
Вот куда меня привело, что вспомнилось. А между тем подъехала уже к «Краснопресненской» – с риелтором нужно встретиться. Не хочу жить в доме, который станет «забором», за которым будет скрываться элитное жилье. Про забор мне сосед растолковал. Оказывается, двадцатиэтажку строят, чтобы отгородиться от шумного шоссе. Им там и кусочек леса достанется, и пруд. Я там гулять люблю. Не хочу об этом в прошедшем времени. Хочу сразу ту продать, а на Пресне в старом купить. На родине.
Вот, идет. Вроде она – пальто, сумка. Но – в маске.
– Гриппуете?
– Нет, косметика. Чтобы не смущать…
Засмеялась я, засмеялась – и Москва, наверное, вот так натягивает маску. Чтобы не смущать. Да, чтобы не смущать…