Проза о Москве Полины Корицкой

Из повести «Самокрутки»

Самокрутка восемнадцатая

Без табака

Я шла быстро, раскидывая камни под ногами. Один отскочил и с грохотом влетел в чью-то машину. Машина взвыла сиреной.

Был еще август, последние дни. Он тяжело нависал над Москвой, давил горожан духотой и пылью. Невозможно жаркое лето.

Среди ларьков с пирожками и газетами в переходе была церковная лавка. На витрине сверкали кресты, стояли иконы и книги в кожаных переплетах. Из маленького окошка приветливо глядела женщина в белом платке. Было видно, что она уже пожилая, но лицо такое светлое, почти без морщин, а глаза такие радостные и спокойные, что никак нельзя было назвать ее старухой. Это окно манило к себе, как обещание тепла и покоя. Казалось, что вот сейчас распахнутся двери лавки, а там накрыт большой добрый стол, и за самоваром сидит она:

– Бог в помощь, садись, покушай, отдохни, – глаза смеются чуть лукаво, а руки уже проворно наливают чай.

Я тряхнула головой. Но уйти не смогла. Может быть, купить что-то?

Тут я поняла, что уже сто лет не была в церкви, а крестик вообще где-то потеряла. Мне стало стыдно. Даже у птицы есть свои грешки, жить, не греша, человек не может. Я пошарила в карманах, старательно отсчитала мелочь и взяла из теплых морщинистых рук маленький, тонкий крестик. Погрязнуть в грехах – то же самое, что получить заражение крови. Сжала в ладони, спрятала руку в карман.

– Спасибо.

– И тебя спаси Господи, доченька.

Я передумала заходить в метро.

* * *

«И куда я иду? У меня ни платка, ни юбки. В таком виде в Храм не ходят».

Но все равно шла. Впервые за долгое-долгое время я знала, что иду не просто так.

Подойдя к Храму, я застыла и подняла голову к небу, разглядывая купола.

– Экая громадина, – только и смогла я произнести. – Это ж надо такую выстроить.

Я стояла, восхищенная, и никак не могла взять в толк: как же раньше я столько раз ходила мимо и не замечала этих величественных башен, этих сверкающих куполов?

Мимо меня сновали люди, крестясь и кланяясь. Тут я поняла, что даже не догадалась сделать того же. Перекрестилась, поклонилась – и снова подняла глаза к небу.

«Это ж надо, как они сияют. Наверное, здесь не в солнечной погоде дело. Они, должно быть, и ночью сверкают».

Тут я сообразила, что впопыхах забыла надеть крестик, и он до сих пор лежит, зажатый в ладони. Усмехнувшись, быстро завязала узелок на веревочке. Ну, вот я вроде и готова. Здравствуй, Боженька…

В церквях я в своей жизни бывала мало. Бабушка мне маленькой рассказывала, что хлеб выбрасывать нельзя, а то Боженька сердиться будет. Мама пару раз на службу брала. Но мы никогда не могли отстоять ее полностью: ноги гудеть начинали. Даже Библию я от начала до конца никогда не читала, только маленькие красочные переложения для детей. Поэтому мне было страшновато.

Я сделала шаг вперед.

Боженька, я не выбрасывала хлеб. Его просто никогда не было лишнего.

Шаг.

Боженька, я никогда не молилась. Только «спаси-сохрани» иногда говорила.

Шаг.

Господи, в детстве я даже крестилась левой рукой. Но сейчас знаю, что это неправильно.

Шаг.

Господи, я много у тебя просила. А ты давал мне больше, чем нужно, но мне все равно всегда казалось мало.

Шаг.

Я часто говорила тебе «прости». Но никогда не говорила «спасибо».

Шаг.

Прости меня за это.

Вот и двери. Большие. Распахнутые. Я стою, не в силах идти дальше. Кто-то толкает меня в спину, но я не могу, ноги будто приросли к земле. Я понимаю, что задерживаю прихожан, заношу ногу над ступенькой, но резко поворачиваюсь в сторону и приваливаюсь к стене. Я не могу. Не имею права.

Когда я перевела дух и обернулась, то увидела, что неподалеку сидит нищенка и наблюдает за мной.

– Подай копеечку бабушке на хлеб!

Обрадовавшись тому, что можно немного отсрочить задуманное, я порылась в карманах и достала несколько монет.

– Что, боишься?

Я помолчала, посмотрела на нее недоверчиво, еле заметно кивнула.

– Я в джинсах, в джинсах нельзя. И платка у меня нет…

– Эхх, беда… – прошамкала бабка, вставая с места. – Ладно, помогу уж тебе. Праздник сегодня все-таки. Успение Богородицы.

Я уставилась на нее. Сегодня праздник? И как она, интересно, собралась мне помогать?

А нищенка вдруг сняла с себя дырявый шерстяной платок и протянула мне:

– Обмотайся вот, закрой свои гамаши.

Под шерстяным был платок потоньше, выцветший, с золотыми нитками. Она сняла и его, обнажив старческую, почти лысую уже голову с торчащими ушами и жиденькой косицей.

– А этим косы свои завяжи.

Стоит, усмехается. Мне тоже смешно. Нашла косы! У меня-то, поди, прическа не намного богаче будет, чем у нее. А потом до меня дошло: я должна это надеть. Взять руками и надеть на голову. На чистые волосы. Незнакомая бабуся сняла с себя два платка ради какой-то трусихи, стоит сама, как голая теперь, мерзнет еще, наверное. Может, еще не поздно отказаться? Но нет, неудобно… Тонкий платок пропитался сладковатым запахом. Я вспомнила, что так же пахло в доме дедушки, когда он умирал.

– Только назад принеси.

Взяв платок двумя пальцами, я прислонила ткань к волосам, почувствовав, что он насквозь влажный от пота нищенки, а – кто ее знает? – может, и вовсе бездомной, голова зачесалась не чесать не чесать говорила я себе спешно завязывая узел на шее ты обидишь ее а еще не дышать носом не дышать носом запах становится невыносимым…

Я кивнула и двинулась к двери.

– Стоять! – донесся вдруг окрепший до мощи голос старушки. Я остановилась и повернула голову. – У тебя крестик-то есть?

– Есть.

– Покажи, – не унималась бабка.

Я показала.

– Ну, с Богом, детка. Помолись там за бабу Веру.

Помолиться?..

Шаг.

* * *

Войдя внутрь, я подняла глаза к потолку и замерла. Да, там было красиво, но дело не в этом, просто воздух был такой сжатый, плотный он окатил меня сверху как дождь и приковал к месту я онемела и застыла чувствуя как лицо и даже все тело становятся мокрыми я не могла даже пошевелиться но чувствовала себя так хорошо, так хорошо…

В центре возвышалась большая икона Божьей Матери с младенцем, утопающая в белых и голубых цветах. Люди вокруг улыбались и поздравляли друг друга с праздником.

Я пришла в себя и подошла к иконе. Куда-то испарились тягостные мысли, на душе была только радость. Казалось, я вернулась домой, пришла к себе, я заслужила отдых. От иконы шло ласковое тепло, захотелось прижаться к ней и уснуть.

Неужели платки у бабы Веры волшебные?..

Я прислонилась лбом к уголку иконы:

– Спасибо.

* * *

Август пылил по дорогам, неторопливо и размеренно. Его клонило ко сну от нестерпимой жары. Тополиный пух давно отлетел и вбился в землю, его уже было не разглядеть под слоем серой пыли. У августа были тяжелые ботинки на рифленой подошве, он шагал, и при каждом шаге земля вздыхала, устало принимая удар. Ей хотелось немного влаги, нет, лучше много, много, берлинской стеной, тогда бы она поднатужилась и вытолкнула пыль изнутри. Ей помогали бы корни старых деревьев, били бы землю снизу вверх, выбивая как ковер. Освобождая. Но дождя не было. Сил не хватало.

Я вздохнула, опустилась на землю и положила ей на голову ладонь. Лоб был горячим. Вот бы сейчас Дурачка сюда с его леечкой. Прости, я не могу тебе помочь, я тоже устала, и сил у меня тоже нет.

Весь день я бродила по Москве без обуви, ноги были такими грязными, но стоило найти не заасфальтированный участок, поросший травой, как ступни очистились. Я шла босиком. Мои подошвы слушали, как земля говорит со мной.

Она пела мне что-то тихим грудным голосом, гладила лопухами по щиколоткам, щекотала редкой крапивой. От такой щекотки было успокоительно-больно, крапивные укусы жгли. Выжигало старые раны, разъедало их уксусом, обеззараживало совесть перекисью водорода. Лодыжки стали наполняться силой, сила текла через колени, сквозь живот и уходила в солнечное сплетение. Я чувствовала в себе жизнь.

Опустилась коленями в крапиву и прошептала:

– Спасибо, милая. Спасибо тебе. Спасибо.