Стихи о Москве — Александр Курбатов

Александр Курбатов

Трамвайный рай

Малая Пионерская

Зимний напиток балбесов —

Пиво со льдом.

Жёлтой краской поверх жёлтой плитки

Выкрашен дом.

Улица Малая Пионерская –

Даже не улица совсем,

Так, дорожка между забором стройки

И институтом МИЭМ.

Ещё на этой улице дом дореволюционной постройки,

Даже не дом, а полдома,

И наклонная оградка по краю газона –

Место всегдашней попойки

Студентов МИЭМа оного..

Вальс двадцать третьих трамваев

Вальс посвящён двум трамваям, ненастоящим трамваям. Это две деревянных беседки на площадке детского сада в переулке Марины Расковой, сделанные в виде трамваев. Оба – классической раскраски, красной с жёлтым, оба имеют одинаковый номер – 23.

Когда-то трамвай 23-го маршрута действительно проходил рядом, он ездил от депо Лихоборы до Шмитовского проезда. Потом маршрут урезали до Ваганькова, потом до стадиона Юных пионеров, потом до Сокола, а потом завернули в сторону Щукина и Живописной улицы. И вообще сокращение трамвайных линий привело к тому, что эти два трамвая теперь являются единственными примерно на два километра вокруг.

Два двадцать третьих трамвая всё ещё тут,

Тут, за оградой детского сада. Сад зарастает.

Сад не похож на обитаемый, это спасает

Два двадцать третьих трамвая, пока что спасает.

Два двадцать третьих трамвая всё ещё ждут –

Дети когда-то давно им обещали,

Что рельсы проложат до сада, когда подрастут,

И их поведут посмотреть на настоящих трамваев.

Два двадцать третьих трамвая не знают, что нет

Больше трамваев на Масловке и Ленинградке.

Рельсы убрали, в асфальт закатали назад тому несколько лет.

Так что трамваи уже никогда не вернутся обратно.

Два двадцать третьих трамвая пусть отдохнут

В детском саду в переулке Марины Расковой.

Скоро, похоже, их тоже снесут.

Если не трогать, то тихо рассыплются сами,

но это хотя бы

не скоро.

Примечание 2018 года.

В бывшем детском саду теперь какая-то частная клиника.

От трамваев никаких следов не осталось.

Полимеры

Начало весны-2009,

Территория объединения «Полимеры XXI века»,

Бывшего Дорогомиловского химзавода.

Солнце исправно светит.

Сугробы ещё велики.

Весна будет ранней, согласно одним приметам.

Согласно другим приметам, март будет холодным и мерзким.

Выглядывает из-под снега газета,

Какая-то жёлтая пресса.

Кусок заголовка:

 «..САЦИЯ!

..НЕТЫ ПРИГОДНОЙ ДЛЯ ЖИЗНИ ПОЛУЧЕН СИГНАЛ ОБ..»

Оп!

Ловлю себя на автоматических попытках домысливать,

Додумывать заголовок и предполагать содержанье статьи.

Такой вариант, к примеру:

«СЕГОДНЯ С ПЛАНЕТЫ, ПРИГОДНОЙ ДЛЯ ЖИЗНИ,

ПОЛУЧЕН СИГНАЛ ОБ ОТСУТСТВИИ ЖИЗНИ»

А далее, перемещаясь по территории предприятия

И вертя головой, соображаю – что вот,

Вот же оно – материализовавшееся содержанье

Воображаемого варианта статьи:

Признаков жизни действительно не наблюдается.

Припаркованные автомобили – не в счёт,

Ленин, крашеный серебрянкой, – не в счёт,

И деревья, укоренившиеся в щелях кирпичной кладки, –

Тоже не в счёт, поскольку живыми не выглядят.

Далее медленно соображаю:

А кто же послал «сигнал»?

Ну да! Получается – сам же завод и послал!

Отсутствие жизни на этой планете

Не означает отсутствия разума.

Безжизненный разум завода, которому скучно.

Вот он и шлёт сигналы кому попало,

В виде каких-нибудь выбросов,

Спектральный анализ которых

Показывает несовместимость с любыми формами жизни.

Примерно так. Дальнейший сюжет буксует.

И хрен с ним, с сюжетом, таких сюжетов

Любой почитатель фантастики сходу вам назовёт …

Лучше просто обозревать завод,

Который прекрасен до ужаса,

До тихого-тихого ужаса.

Химическая коррозия,

Водная и ветровая эрозия

Превращают кирпичные корпуса

В ожившие существа.

Вот башня с двумя глазами –

В одном глазу видно небо,

Второй глаз заделан фанерой,

Фанера давно потемнела.

Башня перед собой

На двух проржавевших кронштейнах

Держит блестящие трубы

Радушно, как будто хлеб-соль.

Четыре бетонных цилиндра

Когда-то сляпаны наспех,

Торчит арматурная сетка,

Добавляет бетону ржавых оттенков.

Если вверх не смотреть,

А продолжить мысленно эти цилиндры,

Получится часть колоннады

Невероятных пропорций:

Когда промежутки между колоннами

Пренебрежимо малы по сравнению с толщиной колонн.

Ещё можно думать, что это бетонный слон,

Тот самый, когда-то розовый,

Прислонившийся к серой стене.

(Трём детям поочерёдно

Пел в качестве колыбельной,

Кажется, что давно.

Вообще-то не так давно.)

Так. Надо отметить и зафиксировать

Этот момент выныривания обратно в жизнь.

В последнее время такие моменты всё реже и реже.

Всякая неорганика, всякая промышленная заброшенность –

Это, конечно, прекрасно,

Но это симптом.

Не общаться с реально живыми,

Не думать о них,

Вместо этого видеть «живое» в случайных наплывах краски,

В трещинах штукатурки,

В ржавых дверях гаражей.

Потому что так легче,

Потому что не надо усилий, не надо уже.

Так и осуществляется

Постепенное и незаметное переселение-перетекание

На планету с отсутствием жизни.

Будем считать,

Что это последнее предупреждение,

Если высокопарно, то пред-

знаменование.

Лилипуты

(маленькое стихотворение с большими прозаическими вставками)

Цыплёнок, тушка охлаждённая,

Чего ты вьёшься надо мной?

Полуночный проспект Будённого

не приведёт меня домой.

(Это такая наружная реклама магазина METRO, лаконичная, ничего лишнего – на белом фоне фотографическое изображение сырой, ощипанной и, вероятно, потрошёной курицы с прижатыми к телу крылышками и ножками и надпись «ЦЫПЛЁНОК, ТУШКА ОХЛАЖДЁННАЯ – 89.90 р.». Плакат большой, 3х5 метров примерно. Цыплёнок получается соответствующе гигантский).

Сверну с проспекта вправо, в тёмные,

Но дружелюбные дворы.

Мне лилипуты там винцо нальют,

Я стану пугалом лицом на юг

У Соколиной у горы.

(– Лилипуты, слушайте, где вы такое вино берёте? По-моему, сейчас такого отврата уже не делают, это что-то времён плавного конца сухого закона – похоже на «Сахру», или «Жасорат», или портвейн «Азербайджан», в лимонадных бутылках был такой, с пробкой из …

– О! С третьего раза ты угадал, – говорят лилипуты, – это и правда «Азербайджан»!)

А лилипуты скалолазами

Мне заберутся на плечо

И станут на ухо рассказывать,

Что, в общем, жизнь у них ничё.

(Был такой фильм под конец перестройки, или уже в ранних 90-х «Маленькие человечки Большевистского переулка, или Хочу пива». Там у главного героя в квартире поселились лилипуты и с ним разговаривали, агитировали, звали в свою лилипутию, говорили, что там у них хорошо, а у вас тут – …)

Они когда-то согласилися,

Чтоб их уменьшил злой колдун.

За это жизнь их сохранилась вся,

Как в девяносытом году.

(Они до сих пор ходят работать на завод «Салют», в институт ВИАМ, в депо Москва-сортировочная, до сих пор получают с некоторыми задержками свою мелкую зарплату, позднесоветскими рублями, где на рублёвой бумажке крупно написано «Один», в честь скандинавского бога, наверное. Получают талоны на сахар и водку, стоят в очередях, чтобы их отоварить, обмениваются талонами – кому-то нужнее сахар, кому-то насущнее водка …)

– Пойдём, посмотришь Соколиную

Ещё не срытую гору,

А завтра утром съездим в Блинную

И к стадиону «Металлург».

(– Лилипуты, а каких она масштабов, ваша лилипутская Москва?

– Полностью вся тогдашняя Москва, включая Солнцево и даже Зеленоград. Колдун сказал, что наши полноразмерные копии продолжат жить, ничего не подозревая, в обычной незатормозившей жизни. Наверное, до сих пор живут, те, кто живы, конечно.)

За гаражами и за мусоркой

Есть дверь в кандейку для лопат,

И там в углу мерцает тускло

Уменьшенный столичный град.

(– Вот мне непонятно, лилипуты, – а почему 90-й год? Вроде не самое хорошее время. Могли бы выбрать чего получше.

– Могли, – отвечает самый старый из лилипутов, – первый раз колдун предлагал нам это в 60-х, говорил, что вот же оно – счастье вокруг, давайте, говорил, я всё это уменьшу и законсервирую в уменьшенном виде. Но тогда его никто слушать не стал, думали, что сейчас хорошо, а дальше будет ещё лучше. Потом в 70-х опять обращался, говорил, что вот видите – потоскливее стало, похуже, с продуктами перебои, дальше будет ещё только хуже, давайте, пока что не поздно, остановлю и уменьшу. Не согласились опять. Понадеялись, что это временно, что немного перетерпеть – и хотя бы на уровне 60-х опять будем жить, вот тогда и подумаем, может, и согласимся.

Третий раз появился колдун в 90-м. Ну что, говорит, убедились? Предлагаю последний раз. В общем, уговорил.

– А вы меня, значит, сейчас уговариваете перейти в ваше лилипутство? А с собой мне можно будет кого-то ещё взять?

– Не советую. Были у нас такие, которые семью приводили, или родителей, или любимых женщин. Несчастные здесь они. Почему-то их совесть мучает, почему-то всё время пытаются разузнать, как поживают их оставшиеся большие копии. И почему-то у всех оказывается, что копии живут плохо, как-то резко хуже у них всё идти начинает с момента раздвоения. А те, кто оставил всё там, кто пришёл к нам пустым и чистым, – они как-то быстро осваиваются, переключаются и не вспоминают почти.

– Ладно, лилипуты, сейчас я посплю, а наутро подумаем, стоит или не стоит.)

Проснулся в ящике с опилками.

Чрез щель двери от снега свет.

Щас буду экспериментировать –

В какой я именно Москве…

Марш энтузиастов (купания в черте города)

Идём купаться в Москве-реке.

И не бояться болезней кожных!

Болезней можно словить везде,

И не словить тоже можно.

Хор:

Болезней можно словить везде,

И не словить тоже можно.

Идём купаться в Москве-реке.

И не бояться ступить на стёкла!

На стёкла можно ступить везде –

Потом само зарастёт оно.

Хор:

На стёкла можно ступить везде –

Потом само зарастёт оно.

Идём купаться в Москве-реке.

И не бояться напиться нефти!

Напиться нефти можно везде,

Сейчас даже водка из нефти.

Хор:

Напиться нефти можно везде,

Сейчас даже водка из нефти.

Идём купаться в Москве-реке.

И не бояться попасть в ментовку!

Попасть в ментовку можно везде,

Держите паспорт наизготовку.

Хор:

Попасть в ментовку можно везде,

Держите паспорт наизготовку.

Идём купаться в Москве-реке.

И не бояться рыб-мутантов!

Мутанты сами мы все уже –

Мутант-синантроп и питекантроп.

Хор мутантов:

Мутанты сами мы все уже,

Мы алкогольные мутанты!

Идём купаться в Москве-реке,

На Шелепихинском диком пляже.

Трусы и рубашка лежат на земле,

Лежат как память о нас, отважных.

Хор:

Трусы и рубашка лежат на земле.

Мы не побоялись попасть под баржу.

Последний московский трамвай

(для Андрея Пашкова)

Последний трамвай уходит от погони,

Последний трамвай удрал сегодня ночью из депо.

Он не хотел катать детей по кругу, как пони,

Он не хотел ржаветь на свалке, засранный, побитый и слепой.

На улицах пока ещё остались рельсы,

И ток по недосмотру так и не отключили в проводах.

Об этом он узнал от старенького троллейбуса,

Дождался ночи, подкатился и в ворота – да-дах!

Теперь – влево.

Стрелка не переводится влево.

Стрелка не переводится,

Чуть назад, разгоняемся

И влево!

Влево!

«В Сокольники он, гад, рвётся!» –

Слышатся крики погони за спиной.

Ему ж бесполезно стрелять по колёсам.

Хрен тебе, Глеб Егорыч! Хрен тебе, родной!

Теперь – влево.

Стрелка не переводится влево.

Стрелка не переводится,

Чуть назад, разгоняемся

И влево!

Влево!

Сокольники – это тупик, туда как раз не нужно,

Вообще лучше избегать классических очевидных трамвайных мест.

Один вариант есть, как выбраться наружу –

Угрешский трамвайно-железнодорожный переезд.

Теперь – влево.

Стрелка не переводится влево.

Стрелка не переводится,

Чуть назад, разгоняемся

И влево!

Влево!

Прячась в тени домов, доехал до Угрешской,

На кольце развернулся, нужную стрелку нашёл – вроде она.

Немного передохнуть, отдышаться, помешкать,

А дальше впереди – огромная рельсовая страна.

Теперь – влево.

Стрелка не переводится влево.

Стрелка не переводится,

Чуть назад, разгоняемся

И влево!

Влево!

Трамвайный контактный провод кончается через сто метров.

Трамваю сейчас предстоит навсегда замереть.

Но тут его подымает медленным мощным ветром,

И он понимает, что может лететь.

И вправо, и влево,

И вверх, и вниз, без рельсов и проводов,

И мёртвой петлёй, и мёртвой царевной –

В трамвайный рай, в Москву 30-х годов…

Старый Незнайка

Сумка-тележка на шести колесах,

Чтобы ступеньки легче преодолевать.

Сумку-тележку тянет коротышка,

Катит в сумке книжки,

Книжки продавать.

Маленький дедушка в выцветшей лиловой шляпе

Был когда-то первым человеком на Луне.

Но психиатры объяснили в Кащенко,

Что ему всё это

Привиделось во сне.

Утро. Воскресенье. Преображенский рынок.

Бабушки и дедушки раскладывают товар:

Портретики Есенина, ползунки старинные,

Пузырьки из-под духов

«Красная Москва».

Дедушка Незнайка тоже разложился,

Не в смысле, что морально, а книжки разложил.

Книжки писателя Николая Носова

Про Цветочный город,

Где он когда-то жил.

Палка-селёдка, покупайте книжки,

Прижизненные издания, твёрдый переплёт.

Палка-селёдка, я поэт, зовусь Незнайка,

Никто меня не помнит,

Никто не узнаёт.

Винтик и Шпунтик торгуют вторчерметом,

А Пончик и Сиропчик умерли давно.

Доктор Пилюлькин лечил их от диабета

Йодом и касторкой,

Но им не помогло.

Что ж ты нас покинул, дорогой писатель Носов?

Зачем ты своих детищей оставил без отца?

Мы, тобою брошены, живём не по-хорошему,

К нам всем пришла лягушка

И съела кузнеца.

Граждане, постойте, граждане, послушайте,

Граждане, послушайте, что я хочу сказать.

Все мы с вами, граждане, герои детских книжек,

А про жизень нашу взрослую

И нечего писать.

Перово-Новогиреево

Впервые за довольно долгое время сочинил настоящее стихотворение-перемещение. Перемещение происходило по району Перово-Новогиреево, а детонатором к стихотворению послужила табличка на стенде кинотеатра «Берёзка». Там до сих пор есть стенд «Сегодня» и «Скоро». Так вот, вместе с рекламой фильмов «Энгри бёрдс» и «Противостояние» на стенде был маленький плакатик с надписью

«СИЛЬНЫЕ И ЖИВЫЕ ИСТОЧНИКИ КУЛЬТУРЫ ОКРУЖАЮТ НАС»

Чувствуете – уже размер задан. Так что к тексту плакатика присочинилось стихотворение, в которое вошли описания и перечисления мест, пройденных до и после.

Перово-Новогиреево,

Дома в косую линеечку,

Кафе должно называться

Конечно, «Кафе Уют».

Улица 3-я Владимирская,

Улица Металлургов,

Где-то здесь дом 37А,

Где-то здесь кровь сдают.

Пятиэтажки панельные,

Пятиэтажки блочные,

Пятиэтажки кирпичные

Из серого кирпича.

Купим дороже всех волосы..

Продам 1-комн. срочно..

Цены в аптеках «Столички»

Радуют москвича.

Московская областная

Станция переливания,

В трёхэтажном кирпичном доме,

Наверное, с тех времён,

Когда ещё город Перово

Являлся Московской областью,

А в Новогиреево летом

Сдавались дачи внаём.

Улица Полимеров,

Музей Вадима Сидура,

Завод консистентных смазок,

Улица Молостовых –

Сильные и живые

Источники культуры

Окружают нас, слабых,

Слабых и неживых.

Агапит

(Стихотворение из серии про постаревших сказочных героев. Точнее, на этот раз герой не сказочный, а научно-фантастический – Агапит из фильма «Москва-Кассиопея». При просмотре фильма воспринимался как персонаж совершенно никчёмный – его отправили помогать нашим ребятам в борьбе против роботов, а он услышал «зов роботов», растолкал наших ребят и, как зомби, потопал на зов.)

Вот Агапит, в ночном пейзаже

Спеша в метро до часу ночи,

Коварный зов пятиэтажек

Никак не в силах превозмочь,

Сворачивает во дворы

И, отклоняясь всё сильнее,

Во власти гибельной игры

Он ей противиться не смеет.

Беззвучно снегом покрываем,

Он до утра петлять готов,

Дышать пятиэтажным раем,

Шугать полуночных котов,

Заглядывать в чужие окна,

Воображать чужой уют,

Где телевизоры негромко

Ругаются или поют.

Последнее окно погаснет

Поздней, чем первое зажжётся.

Наш Агапит замёрз, но счастлив,

Застывший рот его смеётся.

Назавтра зов его вольётся

В коварный зов пятиэтажек,

И новый Агапит собьётся

С пути к метро в ночном пейзаже.

Примечание.

Стихотворение сочинено во сне. Во сне ещё получаются складные стихи. Во сне, чтобы не забыть, записывал их на каком-то штабеле кирпичей в ночном дворе, то ли мелом, то ли куском кирпича. Целиком не влезло, только половина. Но запомнил целиком. Наутро записал.

Памяти троллейбусов в пределах Садового кольца

Сейчас – да,

Сейчас движение транспорта почти круглосуточное,

А раньше, если до открытия метро идёшь куда-то или откуда-то возвращаешься,

То первыми провозвестниками наступающего утра

Были троллейбусы, из парков по своим маршрутам разъезжающиеся.

И как-то намертво сцепилось в единое целое

Летняя утренняя пустота,

Летняя утренняя прохлада,

Летняя утренняя свежесть

И медленные просыпающиеся троллейбусы,

Не останавливающиеся, чтоб тебя подвезти,

Как бы тебе этого ни хотелось.

И вот сейчас,

В редкие, не каждый год выпадающие моменты

Пешего движения по Москве до 5:30 утра,

Если чего не хватает для полного счастья, –

То именно троллейбусов,

Сонных, лениво звенящих цепочками

Заземления лишнего электричества.

Едет отработавшая поливалка,

Из двух пиписек параллельно ссыт,

Раннее утро, ничего такого не происходит,

Но улица, по которой ходят троллейбусы

Была лучше, чем улица,

По которой они не ходят.

Стихотворение спросонья

(стихотворение не получилось, но поначалу казалось, что получится)

Пальцы с утра не цепки,

Нос дышит плохо.

Улица Клары Цеткин,

Пожарная часть.

Как-то любовь к этим местам

Почти заглохла.

Видимо, надо их заново

Начать изучать.

В той Москве, которая снится,

Есть много прекрасных объектов:

Пешеходный мост над дорогой,

По которому нужно идти пригнувшись,

Потому что сверху проходят трубы.

Недостроенная Шуховская башня

(полтора нижних яруса),

Которую видно только с этого моста,

Потому что башня находится на заводской территории.

Очистные сооружения, подземные,

Сверху которых уже вырос лес,

Но в лесу ощутимо пахнет

Очистными сооружениями.

Дача Конёнкова в районе Новогиреево –

Резная изба в масштабе 1:5,

То есть 5:1, в смысле – в пять раз больше.

Возле неё дерево – тоже пропорционально гигантское,

С толстым изъеденным, выдолбленным стволом,

Местами ствол держится, кажется,

На одной коре,

Но дерево живо, оно продолжает расти.

И самое мощное впечатление:

Возле несуществующей станции

С названьем на А (не запомнилось),

Между «Выхино» и «Рязанским проспектом»,

В районе пяти утра – ещё не совсем светло,

Фонари не выключили,

Но на востоке светло,

Небо в просветах меж тучами

Уже уверенно светлое, –

Мы выбираемся к станции из каких-то дворов

Постройки времён развитого социализма,

Огибаем, обходим девятиэтажный панельный

Двух- или трёхподъездный дом

И видим,

Что задняя половина этого дома

Сложена вся из круглых

Серых от времени брёвен,

И даже есть ещё два

Дополнительных, чисто бревенчатых этажа –

Одиннадцатый и десятый,

Я пытаюсь сфотографировать эту громаду,

Нереально высящуюся над нами,

Но тучи сдвигаются,

Небо становится тёмным,

На экранчике фотоаппарата видно,

Что не получится ничего.

………….

………….

Как-то не верится,

Что все эти мощные зрелища

Сооружает во сне наш собственный мозг.

Мозг – штука хилая,

Сам ничего придумать не может,

Может только перетасовывать,

Перекомбинировать

Воспоминания и впечатления –

То есть реально виденное,

Реально существовавшее.

Так что у нас остаётся шанс –

Оказаться в этой «небесной» Москве,

Где всё это есть,

Всё это – нам незначительным краешком только показанное,

А заодно есть и всё, существовавшее ранее:

Бараки Марьиной Рощи,

Крестовские водонапорные башни,

Деревенские домики возле Киевского вокзала,

Красный Строитель,

Бескудниковская ветка,

Трамвайная линия 12-го маршрута по задам завода «Динамо»,

Памятник футболистам во дворе на Велозаводской,

Неохраняемый вход на Перервинский шлюз,

……..

Остановите меня,

Сам я не остановлюсь.

Русалки

В каждом московском пруду обитает хотя бы одна русалка,

но это не андерсеновские русалочки с прекрасными волосами и рыбьим хвостом.

Из причин попаданья их в пруд на первом месте нарко- и алко-

зависимость, далее – криминал и несчастные случаи, и только потом –

любовные драмы: Офелия, бедная Лиза,

и прочий «в графском парке чёрный пруд».

Московским русалкам не до любви, основное время их жизни

занимает тяжёлый физический труд.

Их задача – соединить все пруды Москвы в единую систему,

прорыв подземные ходы из одного в другой,

соорудить что-то вроде гидрометрополитена

и пробурить из него ход в глубинный водоносный слой.

От мужчин им в этом деле помощи мало –

московский мужчина, даже попадая в пруд,

не становится там Водяным, Нептуном или Ихтиандром,

а превращается в обыкновенный бесполезный труп.

Можно, конечно, использовать в качестве горнопроходческого инструмента

его нижнюю челюсть или лобковую кость,

но проще, выбравшись ночью из пруда незаметно,

стащить в дворницкой лом или, на худой конец, гвоздь.

Московские русалки приземисты и широколицы,

склизкие наощупь и жилистые необычайно.

Их редкие стычки с бандитами и полицией

всегда заканчиваются для последних печально.

Собянин и его жилищно-коммунальное воинство

исходящую от прудов угрозу чуют и что-то подозревают,

осушают пруды по очереди под предлогом благоустройства,

но русалки хитры и заблаговременно уплывают.

А потом возвращаются и продолжают долбить каналы,

укреплять уже проложенные ходы

и представлять, как будут рушиться московские кварталы,

сметаемые натиском вырвавшейся на поверхность воды.

А когда вода успокоится и образуется море,

из которого будет торчать шпиль Останкинской башни,

русалки будут кататься вокруг него на «Авроре»,

прекрасные, как в сказке, и совсем не страшные.