Воспоминания о Литинституте — Полина Корицкая

Литинститут вспоминается как что-то сказочное. Общага, по коридорам которой мы разливали воду и катались, как по льду, в бумажных костюмах ангелов. Старинный особняк, в котором было столько жизни… и немного смерти. Но ведь Юрий Поликарпович Кузнецов – мой первый мастер, который провел с нами, первокурсниками, буквально пару месяцев, учил нас именно этому: что все в поэзии – либо о любви, либо о смерти. Так вот ЛИТ – он о любви.

Семинар Галины Ивановны Седых – тоже о любви. Потому Галина Ивановна и называла меня бестолочью. В этом попурри из отрывков моей дипломной работы – повести «Самокрутки» – содержится главная выжимка об этой любви. Там есть те, кого не смогли отыскать для публикации с моего курса. Саша Татаринова, заочница Люба Кашенцева… И – кусочек нашей общей прекрасной юности.

Хотя Галина Ивановна говорила, что нет никакой любви в моих «Самокрутках», я поняла, что все-таки она там и была, и есть. Просто не к человеку. Она – к особняку на Тверском бульваре, 25. И нашему прекрасному семинару.

* * *

Между желтых кирпичей, прикрывшись инеем, спал Мох. Он видел сны о том, как двор заполняется гомоном и смехом. Он оставался зеленым несмотря ни на что, пусть его даже выковыривали палками из-под кирпичей, пусть пытались выморозить снегом, ерунда – он огромен, он повсюду, он обнимает весь древний дом своими бесконечными зелеными пальцами. И спит, все время спит, и дому с ним не страшно.

Поэтому я шла тихонько, почти на цыпочках, насколько позволяли каблуки и пьяный шум в ушах. А потом подумала: это ж какая несправедливость! Бедный, он все время спит, и ему, наверное, одиноко… Поговорю с ним. Я села на крылечко и стала негромко шептать в зеленое ухо. Ухо подрагивало во сне и не прогоняло меня.

Ну, здравствуй, Мох. Вот и выдалась минутка поболтать. Когда я днем тут бегаю – учусь, мне не до тебя, да и ты меня в толпе не разглядишь. Надо же, ты меня узнал. Помнишь, как я все ступеньки в этом доме отмывала. Никогда не думала, что аудитории бывают такими грязными. Это ж надо – засунуть столько пустых бутылок под парту! Лучше б они туда деньги совали.

Слушай, Мох, а ты знаешь, что в этом доме есть настоящий маленький театр? Я в нем актриса. Каждый раз жду, что вот сегодня непременно будет аншлаг.

Приглашала на премьеру Кирилла. Пришли все: и Хельга с Валькой, и Сашка, и маленькая Сонька, даже Сидоров. А он не пришел. Потом звала на третий спектакль. И на пятый. Нет, нет. Зря я его ждала.

Патаки сказала, что эта роль не моя. Сидоров уснул через полчаса, но до сих пор говорит, что спектакль ему очень понравился:

– Полина, ты талантище! Такую роль забабахала!

Близорукая Сашка соврала, что все было здорово, хотя она сидела в последнем ряду, потому что, как всегда, опоздала, и без очков не видела ничего.

Однажды в нашей столовке был праздник. Какие-то важные персоны что-то отмечали. Наверное, Рождество. А режиссер отправил нас колядовать. В наш мешок сыпались пряники, колбаса, хлеб, селедка, деньги и водка. Денег было немного, да и водки всего бутылка, остального тоже – так, на зубок. И наши актеры припрятали эту бутылку, а у режиссера, представляешь, от злости даже лысина вспотела. Сегодня мы снова играли, народу было мало, денег тоже, устали как черти. После спектакля мы взяли эту бутылку, пошли гулять и выпили ее всю, дурни, да мало показалось, нашли какую-то компанию с перцовкой, а дальше я не помню, потом закрылось метро, а я шла и думала. Вот куда теперь? И тут, представляешь, подумала о тебе. Вот мне повезло, охранник меня пустил, и даже одеяло с подушкой дал. Добрый Мох, ты ведь рад меня видеть, зеленая твоя борода! Я посплю немного, ладно? И ты поспи.

Вход в главное здание был закрыт, и я пошла на заочку. Дергала ручки, одну, другую, третью, поднялась по лестнице, волоча за собой одеяло, и наткнулась на открытую дверь. За ней было распахнуто окно, из него падал свет, и я увидела знакомый рояль. И клавиши – белую белую черную черную белую белую белую белую черную черную черную черную черную черную…

Я проснулась потому, что хотелось пить. Оглянулась, тихо встала, аккуратно свернула одеяло и положила его на крышку рояля. Долго пила воду из-под крана в туалете, умывалась, захотелось курить, сигареты были, а зажигалка… Зажигалки нет. Так. Пора уходить. Толкнула двери, а они не открываются. Отлично. Придется лезть в окно. Я пересчитала двери первого этажа – везде заперто. И вернулась в актовый зал. Окно было открыто, и я спрыгнула. Сапоги воткнулись в снег. Один каблук сломался, я оторвала его, потом оторвала второй, положила каблуки в карман, перелезла через ворота и спустилась в переход. Пятки мерзли.

* * *

Как-то раз я пришла в институт в наручниках. Конечно, не без помощи Сидорова. Он был фельдшером «Скорой помощи» и держал у себя много интересных вещей.

Наведалась я как-то к нему в гости. А он мне и рассказывает, мол, есть у него один товарищ, милиционер, который подарил ему настоящие наручники. Конечно, я тут же выпросила их у него на денек, людей попугать. А в довесок он мне футболку свою подарил. Милая такая, черненькая, принт модный – патологоанатом с бензопилой в руках. Правда, ростовка чуть не по мне – Гриша длинный, как скальпель, а я маленькая.

И вот, прихожу я в ЛИТ одним прекрасным утром. Опоздала, конечно. Захожу в аудиторию. В наручниках. Спокойно сажусь на свободное место. Но тетрадку не достаю. И ручку тоже. Мне преподаватель говорит: мол, почему не пишете? Да не могу, говорю, наручники вот мешают.

После пары начался ажиотаж. Что, да где, да кого, да почему. Ну, я им и рассказываю. Что в метро случайно разбила плафон от какой-то лампы, денег рассчитаться не было, ну, меня и привели в милицейский пункт да наручники надели до выяснения обстоятельств. А я сидела-сидела – да улучила момент, когда полковник отвлечется, и дала оттуда деру. Теперь вот даже и не знаю, что делать. Руки уже затекли, до института еле добралась, все ждала погони. Вот сейчас выйду за стены родного ЛИТа – и все. Заметут. Точно заметут.

Ой, что тут началось! Все такими сердобольными оказались. Каждый поковыряться в скважине норовит. А один особо настойчивый чуть и вовсе не сломал. Не-не, говорю, погоди, Никита, я сама, чего ты будешь на меня силушку свою растрачивать. К счастью, началась следующая пара, я спокойно дождалась, пока все уйдут, сняла в туалете наручники и поехала к Сидорову – добро возвращать.

А однажды я, пропустив две недели учебы в институте, взяла у нашего фельдшера бланк свидетельства о констатации смерти, который ему полагалось иметь в своем чемоданчике оказания первой помощи.

Думала, повешу его в ЛИТе на доске объявлений. А потом приду как ни в чем не бывало и скажу – а вот она я! Декан Светлана Викторовна, конечно, спросит, где была, где справка, а я скажу:

– Вот вам моя справка. Мертвая я была, и вся как есть воскресла.

Однако не решилась-таки вписать свое имя в бланк, и он до сих пор лежит у меня в столе.

***

Десять остановок на маршрутке, восемь станций на метро… Это что, Тверская? Ну да, Тверская, ошибки быть не может. И что я тут забыла? Институт не работает. Лето. Я недоумеваю, но иду. Макдональдс, Пушкинская площадь, фонтан. И вдруг – знакомые рыжие волосы.

– Сашка!

Сашка обернулась, прищурилась и, когда я подошла ближе, наконец улыбнулась:

– Привет.

Она была сильно близорука, но никогда не носила очки.

– Когда идешь и ничего не видишь, одни размытые пятна, в этом что-то есть, – говорила она. – Не видно лиц, и можно присочинить что-нибудь интересное. Например, что ты встречаешься не с директором, а с обезьяной. Толком не видно, ему не известно, а тебе смешно. Или знакомишься с парнем, а он, если приглядеться, – ну урод уродом! А ты воображаешь себе, что это принц с бельмом-хохлом-и-горбом, и чувствуешь себя волшебной принцессой.

Странно, но Сашка мне ничуть не удивилась.

– А ты чего тут делаешь? – спросила я. Жила она в Одинцово, и было бы странно, если бы она просто вышла сюда подышать свежим воздухом.

– Тебя жду.

И как я могла забыть? Ведь мы всегда встречаемся в начале августа на «Пушке», чтобы «подготовиться морально». Это был неформальный день группы, приходили все желающие.

Мы зашли в магазин.

– «Арбатское» красное, пожалуйста, – Сашка расплылась в улыбке. – Спасибо большое, удачного дня!

Не знаю, как у продавщицы, а наш день точно обещал быть удачным.

Мы сели на скамейку возле фонтана.

– Давай нашу споем, – предложила Сашка.

– Давай, – согласилась я.

И мы запели:

– А на голове у Мишки

Поселились кот и мышки,

Там они играют в прятки

В рыжих Мишкиных кудрях.

По деревьям, как мартышка,

Лазит непослушный Мишка,

Уминая шоколадки,

Взятые в лихих боях!

– О, наши идут!

Со стороны метро двигалась небольшая плотная кучка знакомых лиц.

– Привет-привет! Давно не виделись!

Жара подогревала алкоголь и кружила нам головы. Народ подтягивался, и скоро нам стало тесно на лавочке, мы переместились на газон. Кто-то предложил разжечь костер. Со стороны было, наверное, забавно наблюдать, как несколько девчонок бегают вокруг Макдональдса, по Пушкинской площади, Тверскому бульвару и собирают хворост.

– Есть! – костерок весело взвился к небу, кто-то сбегал за сосисками и теперь поджаривал их на огне.

– Вот, понаехали тут, костры уже жгут в центре города! – проскрипела за ограждением старушка. – Спалить Москву хотят, ироды! Вандалы!

Тут Игорь достал из-за пояса пистолет и выстрелил в небо. Старушка закрестилась и припустила со всех ног.

– У тебя это откуда? – засмеялась я.

– Профессиональная тайна, – улыбнулся Игорь.

– Полинка, иди сюда! – откуда-то из-за спины донесся прямо-таки восторженный вопль. Я обернулась и замерла.

Сашка, как была в одежде, забралась в фонтан и плюхалась как ни в чем не бывало, рассыпая брызги вокруг себя.

– Ты с ума сошла! – сказала я и залезла следом за ней.

– Смотри, сколько там монеток на дне! Давай соберем?

Я прыснула со смеху:

– Давай!

Мы наклонялись и доставали со дна скользкие монеты, зажимая их в ладонях. Мокрые с головы до ног и невероятно счастливые, брызгали в небо:

– Смотри, радуга!

Накупавшись, мы, задыхаясь, повалились в траву. Я посмотрела в сторону костра и увидела, что он потух и все начали расходиться.

– Что дальше? – спросила я у Сашки.

А дальше я заболела и попала в больницу.

И однажды медсестра принесла письмо. Я открыла. Оно было от Сашки. Я улыбнулась и начала читать.

Здравствуй, любимая маленькая женщина!

Можно я буду говорить шепотом? Я, кажется, простыла. Погоди! Не кричи на меня, так не честно, лежачего не бьют! А ведь я лежу теперь пузом кверху и даже в больничку к тебе сходить не могу. Нехорошо, как ни крути, ни выкручивай, обижать старого больного еврея, к тому же подвергшегося заражению простудариусом через проникновение microbitus parasitus через носоглотку в амфибрахии.

Звонила Люба. Она шлет тебе приветы и жаждет увидеться. Но ей все некогда – собирается в очередной раз Африку покорять. Я попросила привезти мне засушенного араба в качестве сувенира. Тебе заказать? Глядишь, и гербарий сочиним.

Я прибегу, как только смогу, мой маленький ангел-хранитель, не скучай!

Целую, Саша.