Стихи о Москве Александра Переверзина

Неестественный поворот реки

* * *

В мерседесах скучали абреки,
театралы толпились у касс,
мы прощались друг с другом навеки
на бульваре у здания ТАСС.
Жизнь казалась прямой и нестрашной,
когда ты посмотрела в Калашный.

Десять раз поменяли афишу
и ввели электронный платёж.
Но, глаза закрывая, я вижу:
ты за бледным Орфеем идёшь.
Ухмыляется Маяковский,
разветвляется Малый Кисловский.

На проспектах подземного мира
радиально понятная речь,
а тогда, помнишь, пела Земфира:
корабли в твоей гавани жечь.
На фасаде гирлянда полоской,
не кончается Средний Кисловский.

Стены в стикерах, сумрачны лица,
выход в город, Казанский вокзал.
Если можно назад возвратиться,
я бы вслед за тобой побежал.
По бесконечным аркам,
по проливным дворам,
по испуганным паркам,
по бессонным глазам.

* * *

Если забыла, напомню тебе
встречи с культуркой на Бронной.
Ты не подумай, я не по злобе —
по доброте беспардонной.

Двери не заперты. Недалеко
наши кучкуются в сквере.
Помнишь, тогда еще очень легко
было входить в эти двери

и убеждаться: вначале всего
слово. Известное дело,
мы находили не только его.
В спальне над креслом висела

карта Москвы. Я отметил флажком
наше нетайное место.
Хочешь не хочешь, но даже ползком,
посередине семестра,

через макдоналдс, пивною тропой,
вдоль неприметных построек
не за словами – сама за собой
ты возвратишься во дворик.

Дверь отворишь, на ступеньку шагнешь,
выше подняться не в силах.
Скоро обедать пойдет молодежь,
жди ее здесь, на перилах.

Хлеба без джаза получит народ,
кушанье стынет, готово.
Вольному – гречка, спасенной – компот.
Нам ни того, ни другого.

* * *

Сквозь две арки прошли к остановке,
мимо детской площадки, парковки.
По Ордынке продолжили путь.
Рассказала мне, что в Третьяковке
ты хотела луну сколупнуть.
Доставая из сумки объедки,
бомж хрипел в подворотне, как в клетке.
О бетон ударялась вода.
Зацепившись за голые ветки,
небеса прогибала звезда.
На стене, что строители-турки
очень скоро пустили на слом,
наступая на хлам и окурки,
ты царапала по штукатурке:
вижу зверя в мужчине любом.

…А когда стал невиден с брусчатки
черный водоотводный канал –
свет от фары скользнул по сетчатке –
я плечо твое поцеловал.
Это просто – за горе бороться.
Сквер не спит, он от страха притих.
Не пугайся, не тронут уродцы –
монструозные девки и хлопцы.
Власти нас оградили от них.

Ваганьково

Теорию с практикой мифов
мы здесь совмещали сполна:
тягучая, словно олифа,
текла по асфальту весна,
ваганьковский снег амбразурный
лежал, распухая в тени…

На грязь наступил? Нецензурно
не надо – мы здесь не одни.
Смотри: на знакомой могиле
в качании ветка зашлась.
Выкладывай, что не допили,
ставь полный стаканчик на грязь.
За нашего вашего брата,
не чокаясь, молча, до дна…

Когда (уже после заката)
обратная станет трудна,
свалившийся с неба бездельник,
с похмелья нетвердый, как мел,
из сумрака выйдет и денег
попросит на опохмел.

Ни дам ни рубля, пошел к черту!
Уйди, говорю, а не то…
Уйдет и вернется, как мертвый,
назад возвратится, как мертвый,
бессмысленный призрак в пальто.

Колыбельная

                                  Ю. Г.
В Митине пустом под утро
взрослым спать пора.
Посмотри: уходит будто
кто-то со двора.

Вслед ему молчи, сестрица,
здесь с недавних пор
всё, как встарь, не повторится.
Кончился повтор.

За окном фонарь разбитый
и ракушек ряд.
Под небесной Антарктидой
облака парят.

Не увидеть человека –
вышел и пропал.
Митино, экспресс-аптека,
Мосводоканал.

* * *

тополя люди здания
облака облака
колесо-испытание
в парке вднх

в кубе свежеокрашенном
сделав круг до земли
астронавты бесстрашные
задохнуться могли

распаленные встречные
губ губами ловцы
наверху были вечными
а сошли мертвецы

* * *

Когда недели, словно поезда,
без остановки пролетают мимо,
становится понятна и проста
вся бесполезность этого экстрима –

быть без тебя. С Чугунного моста
посмотришь вниз: вода необратимо
не движется, и жизни пустота
как никогда сейчас невыносима.

Докуривай, к троллейбусу спеши,
темнеет, на Болотной ни души.
На шум фонтана и автомобилей
через ворот распахнутых проём
иди, как мы когда-то шли вдвоём,
из темноты на свет, – и выходили.

Эдем

Разбудят под утро тебя мудрецы,
Московского гидрометцентра жрецы,
Враньём на центральных каналах.
Расскажут о том, что надеть предстоит.
И только с насмешкой в ответ прозвенит
Трамвай 27 в двух кварталах.
Купив сигарет у барышницы с рук,
На этом трамвае ты делала крюк
Бессмысленный. Я убедился:
Гораздо быстрей напрямик. Через двор
Я шёл по дорожке туда, где забор
До самой земли накренился.
На опытном поле осеннем вдвоём
Мы видели, как зеленел водоём,
Как яблоки падали наземь,
Как ветер последние листья срывал.
И если нас кто-нибудь здесь узнавал,
То это один Тимирязев.
И мы незаметно следили за ним:
Спиной повернувшись к владеньям своим,
Он молча смотрел, как ветшала
Фасадов и крыш штукатурка и жесть,
А ты – здесь их, скрещенных, было не счесть –
Плоды неземные вкушала.
Два года прошло. Нам не встретиться тут,
У каждого – новый трамвайный маршрут.
Студенты в саду неволшебном
Подняли забор. У центральных ворот
Охранник и рыжая сука живёт –
Дворняга. И вход по служебным.

Попутчик в электричке Москва – Черусти

Знаете,
в двенадцатом году
я лежал в психиатрической больнице
на улице 8 Марта.
Когда-то
там была дача доктора Усольцева,
на которой жил Врубель.

Мы встречались в больничном саду,
говорили.
Больше всего меня поразило,
что «Шестикрылого серафима»
Врубель написал, будучи сумасшедшим.
Он сам мне признался.
Вы знали?
В прошлом году меня отправили
в Саматиху.
Это под Шатурой.
До войны там был санаторий,
в котором Мандельштам
провёл последние месяцы
на свободе.

Сейчас это районная
психиатрическая лечебница.

В Саматихе
я встретил Мандельштама
и рассказал ему о Врубеле.
Мандельштам поразился, что Врубель жив, –
знаете, какие сейчас времена, –
и решил передать ему свои новые стихи.

Мне пришлось отправиться в Москву
на улицу 8 Марта.
Как я это сделал?

Я пришёл в душ, открыл воду,
меня смыло в сливное отверстие.
По трубам я долетел
до Москвы
и оказался на улице 8 Марта.
Это легко.
Я искал Врубеля,
но мне сказали, что он давно умер.

Я снова пошёл в душ, открыл воду,
меня смыло в сливное отверстие.
По трубам
я долетел до Саматихи,
искал Мандельштама,
но мне сказали, что он тоже умер.
Знаете, как я плакал?

Мне нельзя мыться.
Если я попаду в сливное отверстие,
обязательно кто-нибудь умрёт.
Попасть в сливное отверстие –
это ужасно.

А вы моетесь?

* * *

По тропе над глубоким оврагом,
от церкви Предтечи, что наверху,
мы спускались осторожным шагом
с кладбища, где надгробья во мху.

Вдоль тропы тянулась сигнальная лента,
над обрывом качалась тополиная взвесь.
Мы остановились у информационного стенда
с надписью «Вы находитесь здесь».

Десятью минутами ранее,
проходя кладбищенский квест,
ты обратила внимание
на приставленный к дереву крест.

Прямоугольник латуни
на проволоке повис.
Ржавый крест мы зачем-то в траву воткнули
и спустились вниз.

Здесь Москва-река, голоса и лица,
здесь хохочет в компании жизнелюб,
а поодаль над мёртвой живая птица
раскрывает клюв.

Вы находитесь здесь.
Вот дорога к воротам,
водяная мельница, кассы, храм.
За реки неестественным поворотом
всё кончается.
Мы находимся там,

где деревья свисают черно́ и плотно,
собирая сумерки по частям,
и светящийся череп поочерёдно
примеряют к длинным своим костям.

* * *

То по домофону говорит,
то глядит в застывшие потёмки
на электробудку и «Магнит»
и не дышит, как в рентгеносъёмке.
То пройдёт весь город под землёй,
то застынет на скамье квадратной,
то, представив время шестернёй,
крутит его мысленно обратно.
То везёт Осириса в авто,
то лежит в пальто на одеяле.
Для чего он делает не то,
что ему полжизни объясняли?